Чтение онлайн

Второй в моих глазах оправдал репутацию Амстердама, как города извращенцев. Рестораны-то в аэропорту тамошнем такие же, как и в любом другом — дорого и гнило. Уж это традиция такая — нечего турыста баловать. Третьедневошние котлеты и прохладные макароны с кетчупом за двадцать евро. И никаких спайси-тортов) Но! Гостиница имела собственное, если так можно выразиться, лицо. Оформляя номер, дизайнер, похоже, воплотил свои копрофильские фантазии. То, что всё, имеющееся в номере, управлялось одним здоровенным пультом — это мелочи, да… Кровать ездила туда-сюда и принимала развратные позы: поднимала спинку на заданное количество градусов, сдвигалась-раздвигалась и прочее — тоже ничего поражающего. А вот сортир от комнаты отделяла совершенно прозрачная стена, прикрытая кружевной занавесочкой. Почему-то только сверху. До середины. От середины и ниже — ничего. И пультиком можно было, лёжа на кровати, включать подсветку унитаза — розовую или голубую, на выбор. И наблюдать. Простому человеку такое великолепие оценить сложно, и в большинстве случаев креатив пропадал зря, я так думаю.

Это ж я к чему! Про впечатляющие-то сортиры: сбылась, сбылась мечта кого-то из теоретиков марксизма, что из золота будут делать унитазы! Он был из золота! И улеплен самоцветами!

Выперев из помещения харадримку, порывавшуюся остаться, присела на этот ужас и печально задумалась.

Дворец, подозреваю, новодельный, и, скорее всего, новоявленный повелитель тут всё по своему вкусу оформил. В таком случае, орочья кровь должна быть сильна в Ганконере, раз счёл ЭТО красивым. Чурка стайл же, прости господи. И неудобно-то как! Сиденье холодное, камушки из него торчат и царапают нежные места, и не согревается совсем. Не засидишься, эхе-хе. Но впечатляет.

Оглядевшись в поисках аналога туалетной бумаги, увидела пуховые шарики. Лежащие в золотой с самоцветами корзинке, конечно. Ещё скорбно пораздумывала, что тут всё относительно прилично. Вот у римлян в общественных туалетах для богатых на сидушках сидели рабы, согревая их. Чтобы клиент мог опуститься на тёпленькое. А французские щёголи в восемнадцатом веке якобы любили подтираться живыми гусятами. Так что душеньке Ганконеру есть ещё куда трэшевать. Но к гусятам эти пуховки близки.

Ещё раз посмотрела на них с сомнением, а потом опознала в соседней скульптурной композиции авангардного стиля (естественно, из золота с камушками!) биде. О, это хорошо. Сейчас попробуем освоить) Встала и уподобилась коту, заглядывающему в лоток, из которого волшебным образом исчезли его хохоряшки: в золотом унитазе тоже ничего не было. Девственная чистота и сияние. Бросила туда пуховку — и та исчезла, не коснувшись дна. Была достаточно глупа и любопытна, чтобы сунуть руку. Рука никуда не девалась. Ага, система распознавания отличает руку от… прочего.

Раздумчиво поизучала узоры из рубинов и брилллиантов и решила, что магическая канализация, в которой отходы жизнедеятельности исчезают бесследно — не такая уж плохая вещь. Но кота с его удивлением поняла и пожалела. Так и комплексами недолго обзавестись)

Относительно легко разобралась с биде и с раковиной: вода просто начинала течь, когда подставлялись руки или ещё что. Столик рядом с раковиной был уставлен флаконами, и я плеснула на руки из первого попавшегося. Оказалось розовое масло. Открыла шкафчик и нашла нижнее бельё и тряпочки. Исполнилась благодарности — но почему-то не к предусмотрительности похитителя или рабынь, а к миру в целом. Хоть об этом просить не придётся. Настроение слегка улучшилось. В конце концов, не исключено, что Ганконер украл меня, думая, что я обрадуюсь. Выяснит, что это не так, и вернёт обратно. Может, он всё-таки больше эльф, чем орк.

Выйдя, застала изменение диспозиции: харадримок стало пятеро. Мне жестами предложили переодеться, и я позволила снять с себя сорочку. Увидели нижнее бельё — и у них у всех почему-то стали сложные лица, но они накинули на меня покрывало и таки повели за собой. Как выяснилось, в термы, почти соседствовавшие со спальней. Пока шли по короткому переходу, балкончиком нависавшему над пропастью, я смотрела на горы вокруг, которые закат окрашивал багрянцем. Только утром в Эрин Ласгалене была, а сейчас, похоже, на другом конце Арды. Далеко меня уволок опальный шаман. Неудивительно, что весь день тошнило от такого бодрого перемещения. Впрочем, к вечеру стало получше.

Термы оказались действительно в римском вкусе времён упадничества и стремления к тухлой роскоши: с парными, фонтанами, небольшими бассейнами с горячей водой и фригидариумом, чьи холодные мелкие бассейны были изукрашены мозаикой и подсвечены заходящим солнцем. От посещения парных, массажных столов и прочих увеселений я отказалась: не было на то ни здоровья, ни желания, и рабыни не настаивали. Подозреваю, что они предполагали подготовить меня к ночи с повелителем, а тут такой казус, ага… По итогу просто помыли и переодели в белоснежную пышную сорочку. Утонув в романтических кружевах, критически и с подозрением глянула вниз: на груди всё это великолепие топорщилось и сбивалось в собачье ухо совершенно неизящно, добавляя объёма тому, что в объёме ну совершенно не нуждалось.

Я, наверное, смешно выгляжу. Ну и ладно. К лучшему.

Рабыни уложили меня, и, кланяясь, удалились, оставив одну сиделку. Я с беспокойством ожидала, что будет дальше, но ничего не случалось, и я придремала. Устала за день.

Проснулась от ощущения чьего-то присутствия. Открыла глаза: в ногах, прислонившись к столбику кровати, стоял Ганконер и смотрел на меня. Вскинулась и села. Он всё так же стоял, не шевелясь.

Какое всё-таки красивое, как будто ласковой рукой выглаженное лицо! Глядя на эту красоту, всегда ощущала иррациональный приступ счастья. Просто от того, что это есть на свете, и я могу смотреть. Ганконеру-то окружающая роскошь шла; эти мохнатые тяжёлые ресницы, эти пунцовые губы, луком изогнутые в усмешке — невозможной красоты мужик, конечно. И лицо такое счастливое, умиротворённое. Просто стоял и смотрел. И я молча рассматривала: утром он весь был затянут в чёрную кожу, а сейчас только штаны кожаные, а сверху белая рубашка. Тоже на груди каких-то кружев наверчено, но, поскольку у шамана нигде лишних объёмов нет, его это украшает. Подлецу всё к лицу. Помимо сознания обеспокоилась, что у меня-то кружева некрасиво торчат, и нервно постаралась их притяпкать. Подумав, что это сейчас не самая моя большая проблема, прекратила бесполезные телодвижения. Бегать и визжать так же бессмысленно. Кроме того, я вдруг осознала, что если он начнёт меня сейчас насиловать, я, скорее всего, получу удовольствие. Очень возможно, что за этим пришёл. Подождал, пока свежеукраденную бабу приведут в чувство и решил, как это обиняками говорилось в зашоренном дореволюционном обществе, «подойти к ручке новобрачной». С богиней якобы нельзя насильно, но он меня насильно уже украл, а до этого пытался околдовать. Вряд ли нормы, принятые местным эльфийским сообществом, удержат его и от того, чтобы попользоваться украденным — так, как захочется. С тоской подумала про его сомнительные предпочтения, которые в местах, где он был, вряд ли изменились в лучшую сторону, и поджилки затряслись.

— Блодьювидд…

Сиделка моя, тоже придремавшая на ступенях, от звука встрепенулась, и, увидев Ганконера, пала ниц. Он только глянул — и она уже, кланяясь, пятилась к дверям.

— Прекрасная, я так рад тебя видеть. У меня сегодня такой праздник, так мне хорошо… — лицо и правда очень чистое, просветлевшее, — раздели его со мной. Не молчи, давай поговорим.

Опасаясь разозлить, спросила:

— Темнокожие рабыни — это ты велел вырезать им языки?

Ганконер сморгнул и ошеломлённо ответил:

— Что ты, прекрасная, разве можно быть таким жестоким с женщинами?

И, только я облегчённо выдохнула, добавил:

— Это просто заклинание безмолвия. Чтобы не наговорили тебе лишнего… и разве молчаливые слуги не приятнее?

Чувствуя, как холодеют руки и возвращается тошнота, тихо спросила:

— Можешь вернуть им речь?

Он усмехнулся:

— Стоит ли? Если желаешь — верну. Сожалею, что не мог тебя вылечить — целительство недоступно мне теперь. Но диагност я по-прежнему хороший, и вижу, что ты чувствуешь себя неплохо. Только переживаешь о чём-то. Что смущает?

Что меня смущает? Дайте-ка подумать… Да вот украли меня, и лежу я беспомощная перед похитителем, жду, пока он определится — насиловать ему меня или резать, или ещё что… Озвучивать я это, конечно, не стала, чтобы не подавать дурных идей, только судорожно вздохнула. Он засмеялся:

— Помнится, бесконечно давно («ну, для меня — пару месяцев назад!») ты сама пришла ко мне, и была весьма разочарована, что я тебя не тронул… Так ведь? Видел я, что у тебя зрачки во всю радужку были и дыхание сбивалось, и как ты искоса посматривала, и как губы распухшие прикусывала. Хотела, вся мокрая была, и я это понимал, но не мог утолить твоё желание, потому что готовился начать умирать вместо тебя, если что-то пойдёт не так с заклинанием.

«Сука!» — это я промолчала, но молчание, видно, было громким.

— Да я понимаю, Блодьювидд, что ты не хотела стать моей насовсем — так, потешиться с мальчишкой и расстаться. С лёгкой душой.

— Это не так!

Ганконер мягко улыбнулся:

— Может, и не так, но сейчас, когда ты в моей власти и никто не сможет тебя у меня отобрать, что-то ты не торопишься лечь со мной. Наоборот, вся изнервничалась. Боишься меня. Боишься ведь?

Я вздохнула:

— Эру Ганконер, у тебя кровь течёт.