Чтение онлайн

— Да как же не радоваться? Никогда ранее не появлялось наследников Тёмного Владыки! Отсутствие преемственности всегда плохо для государства! Наличие наследника — благословение богов!

Ох, знаю ведь, что Згарх непрост бывает — и всё равно удивляюсь.

Долго там я не высидела и ушла, но даже в тихом безмятежном саду иногда слышно было гул веселья, выплеснувшегося на улицы. Как только наступила темнота, я вспомнила новогодние ночи в своём мире: треск и громыхание каких-то адских фейерверков, сопровождаемые пьяными воплями. Я было думала, что это на всю ночь, но вдруг всё стихло. И в гробовой тишине небеса бесшумно распустились, как когда-то — огненными цветами, фонтанами и фениксами. Заворожённо смотрела с террасы и пропустила момент, когда подошёл Ганконер. Молча взял за руку, посмотрел в глаза, хотел что-то сказать — и смолчал. Опустил ресницы и всё-таки заговорил, очень серьёзно:

— Я был счастлив, что ты стала моей женщиной, но никогда не смел надеяться, что ты станешь моей королевой. Прости, не мог прийти раньше, пришлось подготовить кое-что. Пойдём со мной.

— Куда?

— В Северную башню. Ты хотела мира, Блодьювидд — ты его получишь.

Тихо шла следом за ним под пламенеющими небесами, и говорить ни о чём не хотелось. И так было хорошо.

Но когда поднимались на лифте, Ганконер вроде бы начал возвращаться к своему обычному настроению. Во всяком случае, когда взошли по лесенке в зал с огромным зеркалом, тёмный и пустынный пока, владыка прижал меня к стенке, шутливо заговорив:

— Не могу передать, как рад, что мой… гм… шмель недаром хозяйничал в твоём цветке. Ты рада, Блодьювидд?

Расцвела в ответ:

— Конечно, рада!

И фыркнула, засмеявшись:

— Почему шмель? Хотя… да, ты пушистый, а пока полоски татуировки не свёл, так один в один было!

— А сейчас не похож? — в голосе Ганконера был смех.

Я подумала, что мы оба, кажется, не слишком трезвы от радости, и вздохнула:

— Соловей.

И пересказала новеллу Бокаччо непристойного содержания, в которой девица, чтобы встретиться с любовником, выпросила у родителей позволение спать на балконе палаццо — ей, видите ли, хотелось послушать соловья. Возлюбленные встретились и так увлеклись друг другом, что уснули вместе, и девица при этом держала юношу за причинное место. Отец, решивший с утра полюбоваться на невинный дочерний сон, был поражён. Тихо разбудил мать и пригласил полюбоваться и её. Когда та спросила, на что, ответил, что дочери так понравился соловей, что она поймала его и держит в руке (мда, папенька был тролль). Кончалось там всё свадебкой (иначе молодого человека просто зарезали бы).

Ганконер почему-то тяжело задышал (возможно, дело было в том, что я новеллу проиллюстрировала, показав, как и за что держалась девушка) и хрипло спросил:

— Тебе не кажется, что для соловья он… слишком упитан?

Вкрадчиво сообщила:

— Если принимать соловья за единицу измерения, то два… или три. А уж сколько шмелей поместится, страшно и представить.

Я ж не знала, что зеркало уже работает! И что все эти сомнительные неприличные шутки прекрасно слышны по ту сторону!

Подскочила, когда голос Трандуила с издёвкой спросил:

— Что, «элу» Ганконер, орочья плодовитость не оставляет желать лучшего, да?

Ганконер щёлкнул пальцами, и вспыхнули факелы. Я оторопело рассматривала в зеркале благородное собрание, удивляясь тому, что в этот раз зеркало делится на несколько частей — видно, для того, чтобы показывать изображение из разных мест: Ласгалена, Лотлориэна и королевства Келеборна. Общество было поболее, чем в прошлые разы, и я, заливаясь краской, отвернулась.

Смотрела на Ганконера, не торопясь занимавшего место на троне, раздумывая, знал ли он, что зеркало работает… поморщилась, думая, что наверняка знал, и никак его это не остановило. Величаво угнездившись, Ганконер соизволил ответить — с плохо скрытым торжеством:

— О да, стоило разок брызнуть гадючьим ядом… — и даже вперёд подался, чтобы не упустить реакцию.

Видно, ему показалось мало, и он насмешливо добавил:

— Ладно-ладно, не разок.

И медовым, мечтательным голосом протянул:

— Это были баснословные труды.

После таких приветствий я ждала, что они все переплюются, и удивилась, когда началась мирная беседа, из которой выяснилось, что моя беременность — это индульгенция для Ганконера на все совершённые грехи, и воля неба такова, что он становится полноправным владыкой. Мордора, да. И что речь идёт уже не о войне, а об интеграции. Голова шла кругом, и я только поняла, что раньше эльфам казалось дешевле и проще воевать с орками, а не пытаться принести цивилизацию в эти места, а сейчас всё поменялось.

Факт беременности требуется удостоверить, и ради этого Силакуи Галанодель приедет сюда, как только сможет, то есть примерно через месяц. Если всё в порядке, то грядут очень масштабные переговоры, ради которых эльфийские владыки съедутся в Мордор.

В башне я тоже долго не высидела — глаза начали слипаться, и как-то очень всё равно стало на дальнейшие беседы. Хотелось только добраться до кровати и уснуть. Вполне равнодушно попрощалась с собранием и покинула его. День промелькнул, как и не было.

И я не могла дождаться приезда Силакуи и очень надеялась на эльфийскую целительскую магию. Потому что уже однажды была беременна, в том, другом мире. Это было чудо и самое лучшее, что случалось со мною — внезапное «мы» вместо «я»; ощущение, что в тебе живёт что-то хрупкое и трогательное, что ты любишь больше всего на свете. Мне тогда казалось, что уж если случилось забеременеть, так дальше всё пойдёт, как по маслу. Но нет. Я не знаю, почему, но я потеряла его. На работе в какой-то момент пришлось присесть и встать — и, пойдя чуть позже в туалет, я увидела кровь. Сбежав с работы и в отчаянии поздно вечером придя в роддом, рассказала всё дежурному врачу. Удивилась, что она прониклась: мне тут же наделали каких-то уколов, дали таблеток и отправили в палату. И все две недели, что я там лежала, утешали и внушали надежду на лучшее, рассказывая, как в таких же ситуациях всё выправлялось и отлично рожали. Я старалась верить, исправно употребляла лекарства и смотрела из окна, как весёлые толпы родственников встречали у крыльца родивших матерей с младенцами, и свежеиспечённые бабки со счастливыми лицами рвали орущий кулёк друг у друга. Шарики, букеты, фотографы… лезгинка — если встречали горцы.

Не помогли мне человеческие лекарства. И умом я понимала, что, скорее всего, дитя было нежизнеспособно, и что всё к лучшему; умом же понимаю, что была избавлена от греха деторождения, а это ведь грех — вытолкнуть дитя в ужасный мир. Но тому, что не ум, а инстинкт женщины во мне — очень хотелось ребёнка, и оно плакало и заходилось от горя, потеряв его. И да, материнская любовь очень-очень далека от святости… разве что имеется в виду под святостью самоотречение. Это да — я бы сочла хорошим разменом умереть родами при том, что ребёнок будет жив-здоров и о нём будет кому позаботиться. Что ж, об этом ребёнке будет кому заботиться, но надо выносить, и я боялась повторения случившегося. В старом своём мире я знавала дам, уверявших, что беременность не болезнь, и под этим соусом лазавших по стропилам и выигрывавших Олимпийские Игры на шестом месяце.

Сама ж такова не была: весь месяц, что дожидалась Силакуи, позволяла перетрясшемуся Ганконеру носиться с собой, как не то что с хрустальной вазой, а как с гранатой без чеки. Меня водили под руки, как больную; ни шага не ступила по лестнице — всё в паланкине. Любые, самые дурацкие желания исполнялись неукоснительно, что слегка даже ужасало: впервые почувствовала себя настоящим божком. Мне всё время хотелось спать — и я почти всё время спала. Хотелось крови и сырого мяса — и повар изощрялся, научившись с моих слов готовить карпаччо, тартар, севиче и строганину. Ночами обнималась с Ганконером — о, наконец его объятия обрели нежность, и он перестал становиться зверем в моём присутствии; днём его место занимали тигры — их урчание и вибрации как-то очень гармонизирующе действовали на тело. Что уж там — на живот. Которого пока и видно-то не было, но я ежечасно боялась потерять драгоценный плод и часто плакала от ужаса и ожидания горя, сваливая дурное настроение на беременные капризы.