Чтение онлайн

И оказалось, что у сидов полагалось довести эллет до верхней ступеньки, а дальше всё было не так просто: стоя там, жених мог делать только то, на что уже решилась невеста.

Мне стало страшно интересно, как долго стоял на этой ступеньке сам Лисефиэль, пока жена сняла с него все семь одёжек, но спрашивать я, конечно, не стала.

Долгая прелюдия, с разговорами, утешениями, поцелуями и распутыванием завязочек немного дрожащими руками — в ней была своя прелесть, и цветные шелка потихоньку падали к нашим ногам.

Если в прошлый раз увидела я сияющую наготу консорта моего сразу, и он тут же оказался во мне, то сейчас уговаривал, как пугливую девственницу, да так достоверно, что и впрямь казалось — есть чего испугаться.

Это было восхитительно — пережить нетерпеливые дрожащие поцелуи, медленные ощупывания, нежное и становящееся всё более яростным вторжение… ещё радовало то, что на самом деле я не девственница. Никакой боли, сплошное удовольствие. Увлекательный какой эльфийский разврат)

— Я велел изготовить человеческое ложе ещё и потому, что мечтал выспаться рядом с тобой, — саламандра пригасла, мы лежали почти в полной темноте, Лисефиэль обнял, обвил меня, и говорил тихо, низковатым голосом, — тогда, в первый раз, не мог и не хотел, но мечтал, чтобы досыта, чтобы не просто овладеть, но и спать рядом, чтобы я был твоим, а ты моей там, в глубине снов…

Не заметила, как уснула, и проснулась ночью от того, что он ласкает, целуя чувствительное место за ухом, шелковистые его волосы трутся о мою кожу. Ласки были недолгими, он сразу вошёл, и я как-то поняла, что вечером была экзотика для меня, а сейчас то, чего хочется ему, и различие было, как между пирожным и хлебом.

Искренняя, почти грубая мужская нужда, застарелая тоска, желание получить немного тепла и радости — всё чувствовалось в простых движениях. Он молчал, застонал только кончая — и обмяк, навалившись. Его деликатных размеров крепкий орган был очень упругим во время соития, и отдельное острое наслаждение доставил, когда запульсировал, тепло помокрел и стал меньше.

Я чувствовала Лисефиэля так, как будто была им: как невыразимо прекрасное тепло растекается по его телу, как уходит напряжение последнего страшного года — и это было почти больно, когда оно уходило, он носил в себе страшную тяжесть; как он чувствует себя виноватым, что навалился, не может двинуться и не может ничего сказать, и надеется, что я понимаю.

Это было выше слов и сильнее, чем любые увлекательные игры. Я не предполагала, что между нами возникнет душевная близость — но она возникла, как будто мы правда делили хлеб.

Глупым казалось разговаривать, и он только целовал меня в пушок на шее сзади, когда вёз обратно к Громовому вязу.

Против ожидания, увидела я там не Пеллериен на лошади с Репкой в поводу, а Трандуила. Верхом на олене, весь в белом, при мече. Нет, он его и всегда почти носил, но сейчас как-то особенно было заметно. И специфическая чистота, вылощенность. И мифриловая малая корона в виде обруча, которую он в походах да перед поединками надевал.

И я, в общем, всё поняла: и почему у короля в спутниках Глоренлин, выполнявший обязанности сгинувшего на болотах Рутрира, и зачем ещё два гвардейца в боевом облачении и шлемах, почти полностью закрывающих лицо. Меня под локотки придерживать будут. И что для рыжика всё это отнюдь не неожиданность. Ждал.

Спокойно подъехал, поприветствовал короля и присных, спрыгнул с Салмаах и спустил меня.

А я разительно отличалась от себя вчерашней, не говоря уж о себе год назад, и бесстрастно смотрела, понимая, что ничего не смогу сделать, а портить последние минуты Лисефиэлю не хочу. Не приходилось давить в себе слёзы, вопли и прочее: он как будто и правда за ночь сделал меня из девчонки женщиной, и я рассталась бы с болью, но спокойно; дала ему уйти с достоинством и проводила, как подобает.

Очень этого не хотелось, но настрой владыки был понятен. А владыка как раз и задержался: Трандуил долго, всё с большим восхищением рассматривал меня. Думал. Вздыхал. Снова смотрел — холодно и влюблённо одновременно, и как будто глазам не верил. Молчание затянулось, и, наконец, король сказал:

— Всё-таки правда. Изумительно.

Дал оленю шенкелей, подхватил меня к себе, и, уезжая, полуобернулся в сторону Лисефиэля:

— Эру Лисефиэль, я думаю, богине на пользу ваше общество. Полагаю, я буду отпускать её каждый седьмой день… для начала. А там посмотрим, — и, не дожидаясь реакции, тронул быстрой рысью.

И я поняла, что он увидел: скорее всего, рыжик и правда оказался хорош для пламени, недаром я чувствовала себя такой целостной и спокойной. Убить, видно, хотелось, но расстаться с предполагаемыми гешефтами король силы в себе не нашёл. Лисефиэль остался жив и стал моим воскресным любовником.

Во всяком случае, король не постеснялся сам напомнить через шесть дней, что пора — как иной заботливый супруг напомнил бы, что жена к доктору записана.

Ганконер в тот же день, когда я пришла взглянуть на него и на ребёнка, немного потерянно сказал:

— Богиня, ты так сияешь… — зрачки его дрогнули, он не мог понять.

Мельком посмотрел на Трандуила — тот сохранял привычный холодный напыщенный вид, похоже, не собираясь делиться информацией, а мне и подавно не хотелось о таком с Ганконером говорить.

О его реакции думать было страшно, а вчуже представляла себе, что, кабы я была в Мордоре да Ганконер бы знал, что эру Лисефиэль и правда хорош для моего здоровья, так всё может быть в плен бы того взял, и сидел бы рыжик на цепи и опыты над ним ставили бы. Уловила усмешку Трандуила — похоже, он иначе об этом думал, но вслух ничего не сказал.

Темнить тоже было неприятно, но я решила подождать, до чего договорятся… гм… высокие стороны. А уж потом что-то и для себя решить.

Ужасно хотелось иметь возможность обнять своего ребёнка, быть рядом с ним — и больно было думать, что я вынуждена буду оставить аранена. Мне вообще казалось, что я не вынесу ещё одного расставания.

Впервые спросила об этом владыку, когда тем же вечером шли в столовую:

— Alasse anar, а как мне предполагается путешествовать по Арде, и как предполагается поделить моё время? — Трандуил, до того благодушно улыбавшийся, улыбаться перестал и полыхнул глазами; я торопливо добавила на всякий случай: — Если вы договоритесь.

Но впечатлил его, оказывается, не вопрос. «Alasse anar» — «солнце моего счастья», традиционное обращение к возлюбленному. Квенья мне вдалбливали старательно, окружающие часто общались на нём, и я потихоньку начинала пользоваться. Назвала ласково, не очень-то осознавая, но владыка прочувствовал. Пока мы шли до столовой, говорил только о нас да о нашем счастье. Причём голосом таким бархатным, что я слушала и заслушивалась. И про вопрос забыла. Король, как выяснилось, не забыл. Сев за стол, с не очень довольным вздохом изрёк: