Чтение онлайн

Довёл до решётки, почтительно придерживая на скользких мокрых ступенях лестницы, с одной стороны которой была скала, а с другой водопад и бездна, поклонился и исчез.

Подошла поближе — темнотища же, свет только через узкую расщелину попадает, и через эту же расщелину струйки водопада проникают, обдавая всё вокруг водяной пылью. Не сахерно здесь сидеть, мда…

Принц тихо подошёл к решётке и взял за руку. Какие пальцы горячие!

— Ты здоров?

— Темнота и сырость неприятны, но из-за них я не разболеюсь. Эльфы редко болеют физически. Но я болен — любовью.

Вздохнула. Болезнь тяжёлая и нехорошая, а у эльфов, я слышала, протекает хуже, чем у людей. И я ничем не могу помочь, и Силакуи не смогла. Трандуил никого не слушает. Пригорюнилась и, не выдержав, заплакала, сквозь решётку прижимаясь к плечу принца. Добавила сырости. Он, сжимая мои пальцы своими, нечеловечески горячими, шептал, утешая, что ни о чём не жалеет, что здесь счастливее, хоть и в тюрьме, но он меня видит и может прикоснуться, и что невозможная радость, которую я ему подарила, стоит всего, всего, всего. И вот меня это всё совершенно не утешало, а только расстраивало, и, начав рыдать, никак не могла остановиться.

— Почему я не удивлён? — холодный ироничный голос короля раздался откуда-то сверху.

Подняв голову, увидела Трандуила, похоже, давно стоящего на площадке, нависающей над водопадом. Эдак задумчиво положившего руку на эфес и закаменевшего в статичной позе, как все они умеют. Я молчала, принц тоже. Король не спеша перешёл мостик и спустился по лестнице.

— Стоило посадить аранена в тюрьму буквально на пару часов, и тут же мои приближённые по очереди, как будто зал приёмов переместился сюда, понесли к нему своё почтительное сочувствие. И, в довершение, моя женщина…

— Богиня свободна, — тихий и злой голос принца.

— Аранен, хоть вы не повторяйте глупости, сказанные этой yarea nyarro, — с раздражением, и, тут же ехидно повернувшись в мою сторону, — тебе же любопытно, emma vhenan… «yarea nyarro» — переводится, как «старая кошёлка».

Я молчала, видя, что король не подобрел совершенно, и старалась не думать ничего. Тот раздумчиво продолжал:

— Я, конечно, могу гноить принца в тюрьме и спать с тобой, богиня, и мы оба понимаем, что ты, посопротивлявшись, ответишь на мою страсть. Но душа твоя будет здесь, и не будешь ты слишком счастлива. Отдать тебя щенку — об этом и помыслить не могу. Убить его — тоже. Над нами уже всё Средиземье смеётся. Кто в курсе — а в курсе много кто.

Вздохнул и помолчал, и молчал долго. Потом, зло фыркнув, предложил:

— Блодьювидд, как ты отнесёшься к возможности одновременно иметь двух консортов? Я хочу мира со своим ребёнком; хочу, чтобы ты была счастлива, но при этом не поступлюсь твоей благосклонностью. Если ты или аранен не согласны, то всё останется, как сейчас. Не будь бессердечна, nieninque.

Пока я молчала, осмысляя предложенное, услышала тихий голос принца:

— Я согласен.

К такому жизнь меня не готовила. В голове был сумбур, думать совсем не получалось; сильно забилось сердце и начали гореть щёки. Ощущая очень смешанные чувства — эйфорию, стыд, смятение и более всего облегчение от мысли, что с Леголасом не случится ничего плохого (как будто медведь на душе топтаться перестал!), кивнула:

— Я согласна.

— Хорошо. Ты любишь нас одинаково, не выказывая предпочтения никому. Ночь через ночь. Сегодня моя, — и потянул меня за собой, не удосуживаясь сказать сыну хоть слово.

По дороге велел начальнику стражи выпустить принца; приказал вывинтившемуся перед ним брауни прибрать покои Леголаса и заселить в камин саламандру.

— Аранен всё в походах, давно не был дома… уже забыл, наверное, что нужно сделать. Не хочу, чтобы он спал в холоде.

Только я умилилась, как тут же огорошил:

— Блодьювидд, в голове у тебя удивительное безмыслие, но ты так порозовела, как будто тебе за счастье, что нас стало двое. Ты и от меня-то пищишь, что-де много во всех смыслах, — и, с сарказмом, — ты же треснешь, деточка.

Незабвенный рекламный ответ: «Налей и отойди» я озвучивать не стала, скромно и не без льстивости улыбнувшись:

— К хорошему, ваше величество, быстро привыкаешь.

Владыка посмотрел очень неоднозначно и сухо обронил:

— Ну-ну, — и, запуская руку в волосы и притягивая к себе с нежностью, — я хочу быть утешенным, соскучился, голоден… пойдём ко мне.

Показалось страшновато без подготовки в виде горячей ванны и травника, но время было позднее, и я только покивала, соглашаясь, и была подхвачена на руки.

— Как ты покорна сегодня — не порываешься выворачиваться, не угрожаешь коготками… желанная, я удивлён.

Какое у него опьянённое желанием лицо! Надо же, и правда я всегда как-то подспудно сопротивляюсь, но сегодня видно, что ему было тяжело и правда хочется утешения, и я не смею… хочется доставить радость, даже если будет больно.

— Не будет, я нежно, нежно…

Как у него пересекается дыхание, когда он начинает входить, какое лицо красивое и как он разгорячён! Какие розовые, распухшие губы, какой нежный и опытный рот! Беспорядочно покрывая меня поцелуями, шептал:

— Боялся, что оскорблю тебя, что откажешь, и что не захочешь меня сегодня и долго ещё. Я… мне так хорошо сейчас.

Медленно, маленькими толчками вталкиваясь на грани боли и удовольствия, вошёл до середины и остановился. Двинувшись несколько раз на пробу, с влажным звуком вышел полностью и растёр по члену смазку, пристально глядя в лицо. Это выглядело очень возбуждающе и смутительно.

— Не отворачивайся, смотри на меня, желанная. Ты хочешь меня?

Не выдержала и отвернулась, закусив губу:

— Да.

— Тебе нравится мой член? Ответь, irima…

— Да.

Он не стал больше медлить и вошёл, помогая себе рукой. Я с трудом принимала его, зажимаясь, но он надавил сильнее, вырвав тяжёлый стон и застонав сам, и вошёл до конца. Замер, постанывая и ожидая, пока моё тело привыкнет к нему.

— Lisse, можно мне начать двигаться? — хрипло, с мольбой в голосе. Ощущается, что тяжело ему даётся это промедление, и что хочется расслабиться и отпустить себя.

— Ты можешь делать всё, что хочешь, — прошептала с трудом, желая сильно, но всё равно оставаясь благодарной за то, что выжидает. Какой всё-таки роскошный жеребец, какая сила — и как он собой владеет!

От этих мыслей владение Трандуила собой значительно уменьшилось: он застонал и сразу взял размеренный темп с глубокими, сначала медленными и всё убыстряющимися толчками, глухим голосом что-то умоляюще говоря на квенья.

Помню, что в этот момент потеряла всякое соображение, что просила не кончать и делать это всю ночь, и его обезумевшие, кошачьи совершенно глаза и выражение сладкой муки на лице, когда он просил, чтобы я дала ему расслабиться и приняла его семя — и что он держался столько, сколько я хотела, кончив только под утро.