Чтение онлайн

В груди вновь сдавило, и Люк помотал головой. Изображение снова поплыло, он послушно замер.

— Но вернусь к тому, зачем я записываю тебе это послание. К ответу на вопрос «Почему?». Почему? Почему!!! — Луциус сдавил сигарету так, что она сломалась, и он достал новую. — Сколько раз я задавал себе этот вопрос. Сколько раз думал, можно ли было сделать все иначе… ты бы упирался до последнего, я знаю, но я… я был воспитан в понимании, что прежде всего — страна. Потом уже личное. Ты тоже научишься, поверь. Правители, которые выбирают личное — плохие правители.

Он прикурил, сделал несколько затяжек.

— Началось все с форштадтской войны…

Для Люка это было так неожиданно, что он тряхнул головой, не понимая, при чем тут война. А Луциус продолжал:

— Хотя нет. Началось все с падения династии Гёттенхольд почти два века назад, последующих за этим пятидесяти лет гражданской войны, что не оставила претендентов, способных принять черный венец, и с воцарения младшего Инландера на троне Блакории.

Понятнее его новокоронованному величеству не стало тем более.

— Блакория, — говорил Инландер, — в отсутствие короля начала задыхаться от эпидемий и наводнений, стремительно заболачиваться. И тогда один из немногих раз на человеческой памяти, Люк, произошло вмешательство богов в жизни и судьбы людей. Позволю себе небольшое отступление, потому что, скорее всего, ты еще не успел прочитать Белую книгу. Нам, своим потомкам, отец является нередко и отвечает на наши вопросы и просьбы. Часто туманно, чтобы не понести наказание… да, ты не знаешь, но узнаешь, что боги имеют лимит вмешательств в дела людей, и чем сильнее вмешательство, тем быстрее богу придется уйти отрабатывать его, родившись на Туре в слабом, больном теле, не способном на размножение… Так заповедал Триединый, чтобы боги не забывали про милосердие, и это знание передал нам отец. Он сказал, что бог второй душой проживает жизнь в теле такого ребенка, и чувствует себя им, и видит его глазами, и будто сливается с его душой. Единственное, что детей, принявших в себя душу одного из богов, отличает — это особый дар, целительство или эмпатия, умиротворение или умение управлять огненными духами. Не знаю, что известно про перерождения в других королевских домах, полагаю, правители, как и мы, хранят эту тайну: никто не должен знать, что первопредок ушел на перерождение, кроме короля, его наследника и старшего священства. Никто, потому что иначе начнется среди простого народа истерия — сколько обладающих даром нездоровых детей объявили бы перерождениями богов на земле? Сколько бы спекуляций и преступлений происходило из-за этого? Но, конечно, у наших с тобой предков иногда, очень редко, получалось косвенно отслеживать появление в мире детей, которые могли быть перерождением нашего отца-Инлия. Ты найдешь упоминания о них в Белой книге.

Луциус рассказывал, мешая историю и важнейшие сведения, и Люк внимал, затаив дух. Потому что как наяву прозвучали у него в голове слова духа воздуха, сказанные в ответ на вопрос: «Что с нашим отцом?»

«Онссс ушшшел, но обязательно вернетсссся через несссколько летссс… или десссятков летссс».

Вот оно что, оказывается. Вот оно что. Как же много знал Луциус, как много он мог еще дать, если сейчас он и к сути-то не перешел, а уже сказал столько, что голова кругом. Но тогда… Люк недоуменно моргнул. Кто же тогда короновал его, Люка? Или жизнь, прожитая праотцом в этот раз, была очень коротка?

Он усилием воли отложил этот вопрос на потом, потому что у него теперь было у кого спросить. Да и духи теперь ему ответят, и Его Священство тоже. Не так-то и важно это по сравнению с тем, что открывалось сейчас.

— Вернусь все же к истории. Сто пятьдесят лет назад, — продолжал говорить Луциус, — наш божественный отец Инлий явился двум братьям, Лоуренсу и Ллойду Инландерам во время их молитвы в часовне, и приказал Ллойду…

Под слова короля, которые становились все глуше, перед глазами Люка встали два коленопреклоненных рыжеволосых, рыжебородых Инландера, одетых в старинные длинные камзолы с вышивкой по бортам и на воротниках, короткие штаны — кюлоты и чулки. Но взгляд его прикипел не к двум братьям, а к молодому богу, что спускался с пьедестала: был он небольшой статуей из белого мрамора, а стал гигантом с прекрасным лицом и мягкой улыбкой. Весь словно светился перламутром, а его волосы сияли, как солнце на закате. Люк помнил его грозным, смертоносным бойцом, а здесь он выглядел добрым отцом.

— Боги не могут оставаться равнодушными к бедам людей Блакории, — слышал Люк его шелестящий голос и видел, как раскрывает он руки в благословляющем жесте, — а потому через три дня встанешь ты, мой сын, Ллойд Инландер, на Арену в Лаунвайте, и примешь венец, новый венец короля Блакории. Станешь ты основателем дома Блакори, сын мой, силой не меньше, чем твой брат Инландер.

— Благодарю, отец, — потрясенно ответил Инландер-младший.

Инлий благосклонно кивнул и положил руку сыну на голову — и потекло от бога белое сияние, напитывающее тело будущего Блакори.

— Венец этот, — говорил Белый, — даст тебе и твоим потомкам право владеть и править Блакорией до тех пор, пока мой божественный брат, Черный Жрец, не вернется к своей стране и не найдется его потомок, способный принять корону Гёттенхольдов. Будешь ты, Ллойд Блакори, и все потомки твои кормить алтарного стихийного духа так же, как кормит твой старший брат, через три года после него, и оттого Стена станет вдвое сильней и охватывать будет и Инляндию и Блакорию. А между вами не будет Стены, потому что вы братья и научите потомков своих никогда не воевать друг с другом, иначе будет им мое наказание. Запомните и передайте мои слова в точности, дети мои, чтобы каждый Инландер и каждый Блакори помнил их как мой закон.

Картинка пропала, где-то на фоне Луциус Инландер пересказывал слова первопредка. Змеи-хранительницы, по-прежнему прижимающиеся к Люку, поблескивали серебристой призрачной чешуей, и у Люка вдруг ударило пониманием, почему именно они — Хранительницы. Они действительно очень давно хранят дом Инландеров. И не только его, но и память о том, что происходило в нем…

— А я к вам без почитания, — пробормотал он виновато.

Инри насмешливо фыркнула и ткнула-поцеловала его холодной мордой в щеку. Осси только посмотрела снисходительно, мол, не отвлекайся!

Перед ним снова появился Луциус — будто бывшего короля ставили на паузу. Он молчал, курил, глядя в окно, и струйка дыма вырывалась туда. В зиму. Там, за стеклом, Люк отчетливо видел зиму и падающий мягкими хлопьями снег.

Луциус повернул голову и посмотрел на Люка в упор, и его новокоронованное величество накрыло тоскливым, невыполнимым, совершенно детским желанием перескочить через время и спасти погибшего, крикнуть ему, чтобы он не ходил на похороны. Потому что с Луциусом ему было интересно и… тепло, хоть и трепал тот его, как щенка. Потому что, кажется, Люк на какие-то пару недель ощутил, что такое иметь пусть строгого, властного, но умеющего и сильного отца, который видит в тебе себя.

Хотя если бы Луциус и Гюнтер не погибли, тогда не открылись бы порталы и Жрец бы не вернулся на Туру, а Тура бы погибла… Бесконечные «если бы», которые говорят, что все должно было случиться так, как случилось, как бы тяжело это ни было. Что судьбы сложились единственно возможным способом для спасения мира. Люк затянулся и приготовился к дальнейшему погружению в прошлое.

— Это сейчас мы благодаря видениям и сведениям, предоставленным Василиной, предполагаем, что Жреца нет на Туре, что он в другом мире, — говорил Луциус, — а тогда на Туре еще ощущалась его сила. Ослабевшая, конечно, но считалось, что это из-за падения Гёттенхольдов. А сам Жрец занимается своими изысканиями, делами мирскими не интересуется и на люди появляться не спешит.

«А что же боги?» — подумал Люк, и Луциус снова будто услышал его.

— Боги молчали, и священство молчало по поводу того, где Великий Ворон сейчас, — он неодобрительно покачал головой и выпустил дым. — Однако священники волю богов касательно второго Белого дома в Блакории, который будет править до возвращения жреца и его наследника, истинного Гёттенхольда, объявили по всему миру на все четыре стороны, как водится. Ллойда Блакори короновали. Он из уважения к прошлой династии не стал занимать дворец Гёттенхольд и велел сохранить и его, и Арену. А сам построил себе и своему дому новые. И, надо сказать, что Блакория начала прибавляться благосостоянием. Старший брат помогал, да и люди, утомленные гражданской войной, что длилась несколько десятков лет, приняли волю богов с радостью.