Чтение онлайн

А Лилиан и Але помнить было нечего. Пока.

Очень хочется кушать. Она не назвала сегодня полный титул своей двоюродной бабушки с отцовской стороны, и мама сказала, что она должна два часа сидеть на лавке у двери. А был обед. Братья все скушают без нее, тут и думать нечего — может, только на ужин дадут хлеба с кашей…

Сверху тяжело прошел отец. Она автоматически прислушалась — нет, пока ничего страшного. Это не те шаги. Тут просто не надо на глаза попадаться. Мысли вернулись к еде.

Денег нет, так что сегодня не удастся купить потихонечку требухи у уличного торговца — или жареной, с коричневой корочкой, рыбы у пристаней. Ко-о-о-рочка… Все равно поздно, это утром так торгуют. Она остановила себя и начала думать дальше. Кладовка. Там только мука, наверное. А сырое мясо, в основном, так просто не сьешь — мать редко покупает вырезку или край, да и соли нет.

В животе заурчало. Алисия оглянулась — не слышал ли кто, не смотрит ли? — и погладила животик. Хоть снаружи.

Значит, можно попробовать попросить чего-нибудь у богатой вдовы купца, мадам Катерины. Эта обожает, когда "все по-дворянски". Настоящие дворяне к ней не ходят, само собой — так что за "дворянское" обхождение она мирится даже с ней. Неплохой вариант. Надо только позаботиться, чтобы мать не видела, куда Алисия денется с улицы. Хотя это тоже не просто.

Можно…

— Алисия!

Важно все сделать правильно.

— Да, матушка? — она встала с лавки и присела в реверансе. Она уже большая. Ей почти шесть, и она не ошибется, как год назад, не присев на обращение. Больше не поймаете.

— Возьми вот и сходи в лавку. Нужно купить…

Вот это удача! Вот! Если правильно себя вести — удача придет! Два скипетра, а купить надо рыбы и крупы, так что просто сбегаю в лавочку у пристани, вот и будет три медяка, а если удачно поторговаться — четыре!

Но. По переулку, который надо пройти чтобы успеть, бегает стая мальчишек — они могут закидать платье грязью, тогда мать поймет, что она ходила не в ту лавочку. Так что надо подумать — как бы этого избежать?..

Сначала она этот проклятый кодекс* ненавидела. У нее начинала болеть голова, как только она замечала его переплет.

Его купил отец, когда из имения (ей было около семи) прислали немного денег и он, прежде чем снова упился, решил что воспитает из детей "настоящих дворян". Книготорговец ему и продал этот кодекс, который ему передали из какого-то богатого дома. "О надлежащем поведении отпрыска рода благородного…" и еще восемнадцать слов.

Мать кричала и требовала от нее сначала, чтобы она собирала все эти разбегающиеся крючки в слова, потом — чтобы она ей точно повторяла все эти "споспешествования надлежащему изъявлению в куртуазии", а потом, чтобы она себя еще и вела по этим правилам.

Годам к тринадцати она поняла, что мать с отцом хотели ее выгодно выдать замуж. Вопреки логике, им втемяшилось в голову, что ее для этого надо воспитывать. Лучше бы ее кормили — больше шансов на то, чтобы такой способ покупки права голубятни кого-то бы заинтересовал. А так — серая, худая, забитая… Обедневших дворян не так мало. Те, кого интересует древность рода с ними не общались, а на минимально приличное приданое денег, конечно, не было.

Впрочем, следовало признать, такая форма выведения денег из отцовской пьянки оказалась небесполезной.

В одиннадцать лет как-то вдруг кодекс заговорил в ее защиту. Сначала — он стал ее поддерживать.

— Учи! Учи, оглобля!

— Но я выучила, матушка!

— Читай, дура, что там написано! — мать замахнулась на нее худой загрубевшей рукой в цыпках.

— Вот же, матушка! — она лихорадочно перелистала книгу и нашла нужное. Именно то, что она и говорила.

— И не перечь матери… — уже просто бурчание. Ее не побили.

А потом, к тринадцати:

— Благородный Ульер трактует нам, досточтимая матушка, что…

Какая, к Мальдонае, разница — что он там на самом деле трактует? Мать никогда не читала больше одного предложения подряд, а найти одно предложение она могла почти подо что угодно. Благородный Ульер, написавший этот популярный — как она позже поняла — учебник хороших манер, был на самом деле довольно ехидным человеком.

К шестнадцати годам, случайно сопоставив два путаных абзаца, она обнаружила там первую шуточку. Как будто старик подмигнул ей через двести лет и головы дураков, тихонечко сказав "Трудно надеяться, что благородная дама заметит разницу" а страницей раньше "Ежели к благородству приложено некое количество здравого смысла…" О, да, он щедро залил это ведрами высокопарных эпитетов — но теперь-то она поняла, что искать! Старую книгу, которую ненавидели все без исключения "воспитанные" дети, на самом деле, похоже, никто не читал. Она унесла кодекс к себе в комнату и выпросила у лавочницы состав для ухода за кожей. Когда она перекидывала (чаще уже просто в памяти — свечи так дороги!) страницы и абзацы — ей становилось тепло и смешно. Нетрудно сохранять "благородное" выражение на лице — а это единственное, что от неё требовали родители.

К шестнадцати годам, осенью, она сумела заронить в голову отца мысль о том, что надо купить еще книгу Ульера. Нашлась еще одна книга, и месяц ее ожидания был полон переживаний. Старый друг слал ей через двести лет весточку, и она даже плакала от переполнившего ее вдруг ожидания счастья.

Ожидание оправдалось.

Худой, неровно двигающийся, с надтреснутым голосом дворянин, в камзоле, легкой кольчуге и шляпе времен Трех Регентов (именно так было нарисовано во вставке "приличествующее случаю платье"), старик с торчащими седыми волосами — так она почему-то представила себе шевалье Рамона Ульера — старомодно и церемонно подал ей руку, дабы "надлежаще сопроводить" на "Балы, охоты и иные благородные празднества". Эта книга была куда дешевле — спроса не было.

В длинных и подробных описаниях правил, примерах и занудных моралистских пассажах Алисия уже не только видела шуточки ехидного старикашки, но и захватывающие (а иногда и страшноватые) рассказы о том, почему и как появились иные правила, как понимать даже самые простые жесты. Например, подачу руки при приветствии следовало понимать "не держу кинжала, готового к удару". И оставленная при этом за спиной левая рука меняла смысл на угрозу…

Ульер подробнейше описывал и сами празднества — Алисия чувствовала себя так, как будто она сама учла и направила все дела "к надлежащей успешности", оставаясь к тому же невидимкой.

Фантазия, правда, время от времени играла с ней злые шутки — вот и в тот раз, когда она возвращаясь из лавочки споткнулась — и это на середине парфорсной охоты! — было так обидно, что она заплакала прямо у грязной канавы. К тому же, это было наименее заштопанное ее платье…

— Мадемуазель, Вы не ушиблись? Искренне сожалею, что не имел возможности подхватить Вас, но льщу себя надеждой уменьшить Ваше горе.

Высокий брюнет-дворянин галантно поставил ее на ноги одним движением. Впрочем, тогда она этого даже и не заметила.