Чтение онлайн

Второй страж так и остался с надвинутым на лицо капюшоном, но даже скрытый в тени, он излучал ауру подавляющей силы и едва сдерживаемой агрессии. Когда иссар рывком поставил меня на ноги, я невольно поежилась. От этих людей веяло опасностью, леденящей душу.

– Шевелись, – прорычал тот, что с открытым лицом, толкая меня в спину.

Меня вывели в сырой полутемный коридор, а затем вверх по узкой винтовой лестнице. Двое конвоиров шагали по бокам, зажимая меня меж собой стальными тисками. Я кожей чувствовала их настороженные взгляды, готовые пресечь малейшую попытку к бегству.

Некогда роскошное бархатное платье, ставшее за ночь в темнице грязной рванью, не спасало от пробирающего до костей холода. Ноги заплетались от долгого сидения в тесной камере, мышцы затекли и ныли. Холодный воздух обжигал легкие, от затхлого запаха плесени к горлу подкатывала тошнота.

Когда мы поднялись в верхние ярусы замка, в нос ударил сладковатый аромат благовоний и раскаленного воска. Сквозь высокие витражные окна лился тусклый утренний свет, после мрака темницы резавший глаза. Я невольно зажмурилась, пытаясь унять боль под веками.

Иссары провели меня анфиладой пышных залов и галерей, украшенных гобеленами и увенчанных хрустальными люстрами. Прежде это великолепие восхищало, но сейчас казалось издевательски фальшивым. Будто сам замок глумился над моей бедой.

На каждом шагу я чувствовала на себе пристальные взгляды и слышала за спиной возбужденный шепот. Студенты всех курсов и факультетов высыпали из аудиторий, провожая нашу процессию глазами. Многие были облачены в траурные одежды! Лицемеры! А ведь когда погиб профессор Уиллоуби – всем было плевать.

Кто-то таращился на меня с любопытством и плохо скрываемым страхом, кто-то кривил губы в брезгливой усмешке. Презрение и ужас, вот что я теперь внушала. Никому и в голову не приходило усомниться в моей виновности.

– Глядите-ка, ведут Адель Рилиек! Ту самую, что прикончила целую вереницу любовников!

– Еще бы, сначала бедняга профессор Уиллоуби, потом красавчик Кристиан, а под конец и наш золотой мальчик Николас!

– И ведь главное, прикидывалась такой скромницей. А сама тихой сапой изводила лучших мужчин академии!

– Ставлю десять золотых, ее прилюдно повесят в столице. А может, даже колесуют – для острастки прочим ведьмам.

Обрывки разговоров накатывали со всех сторон удушливой волной, выбивая почву из-под ног. Горло сжимали спазмы тошноты пополам с истерическим смехом. Это безумие, какой-то дикий фарс! Неужели иссары и вправду скормили всем байку о том, что я извела Николаса и еще двоих?

Ник ведь обратился в нейзери у меня на глазах, поглощенный собственной тьмой. Но похоже, здесь об этом никто даже не подозревал. Зато охотно смаковали небылицы о моей кровожадности и коварстве.

Я с трудом удерживалась от слез. Предательство жгло каленым железом, горечь разочарования душила. Те, кого я привыкла считать друзьями, с готовностью поверили в самую чудовищную ложь. И теперь упивались моим падением, бросая в спину камни презрения.

Гомон голосов внезапно стих, будто отрезанный ножом. Я подняла глаза и увидела в конце галереи две до боли знакомые фигуры – Амелию и Селесту, закутанных в черные траурные платья. Плотные вуали скрывали их лица, но я сразу их узнала. Предательниц, оболгавших меня на допросе, чтобы выслужиться перед Фэйрфаксами.

Амелия, увидев меня, вдруг сорвалась с места. С диким криком она подлетела ко мне и вцепилась ногтями в лицо, царапая щеки. Вуаль слетела, явив покрасневшие от слез глаза, в которых плескались боль и неподдельная ярость.

– Ты, подлая тварь! – визжала Амелия, хлеща меня по щекам. – Как ты посмела отнять его у меня? Забрать Ника, любовь всей моей жизни! Лучше бы ты сдохла, мразь!

Стражники кое-как оттащили от меня обезумевшую девушку. Я стояла, пошатываясь, чувствуя на разодранной щеке теплую кровь. Иссары, что вели меня, ощутимо напряглись. Их пальцы крепче стиснули мои локти, а взгляды забегали по сторонам, высматривая новую угрозу.

– Прости ее, она вне себя от горя, – произнес за спиной до тошноты сочувственный голос.

Я обернулась и встретилась взглядом с васильковыми глазами Селесты. Траурная вуаль оттеняла фарфоровую бледность ее кожи. Бывшая подруга смотрела на меня с нарочитой печалью, чуть склонив головку набок. На точеном личике застыло скорбное выражение, но в глубине зрачков плясало злое веселье.

Меня пронзило недоумение пополам с обидой. За что, ну за что Селеста так меня ненавидит? Ведь мы почти не общались до того, как я сблизилась с Ником и его компанией. Я никогда не переходила ей дорогу, не задевала ни словом, ни делом. Почему же сейчас в ее глазах столько злорадства и неприкрытой враждебности?

Будто подслушав мои мысли, Селеста вдруг скривила губы в презрительной усмешке. Процедила еле слышно, так, чтобы уловила только я:

– Ты получишь по заслугам, Адель. Так всегда бывает с теми, кто встает на пути истинного предназначения. Кто мнит себя умнее древних законов бытия.

Она выделила голосом "истинное предназначение", и меня прошиб озноб. В этих словах было что-то зловещее, мистическое. Будто Селеста говорила не о законах академии или королевства, а о чем-то неизмеримо более великом и первобытном.

– О чем ты? – пролепетала я пересохшими губами. – Какое предназначение? Я ничего не понимаю…

Васильковые глаза Селесты полыхнули нехорошим огнем. На миг мне почудилось в них что-то темное, древнее, совсем не человеческое. Но миг спустя наваждение исчезло, и она вновь стала прежней – скорбной подругой с постной миной.

– Неважно, – отрезала Селеста. И ее голос раздался в моей голове. – "Ты свой выбор сделала. Теперь пожинай плоды. И да, время на исходе, твое поражение близко".

Я отшатнулась, а она уже начала картинно причитать:

– Адель, милая, за что же ты так с нами? Мы ведь любили тебя, верили… А ты предала наше доверие. Жестоко обманула, прикинувшись невинной овечкой. Теперь из-за тебя погиб цвет нашей академии! И бедный Николас…

С этими словами она отвернулась и что-то зашептала на ухо всхлипывающей Амелии. А я осталась стоять, оглушенная и растерянная. В душу закралось нехорошее предчувствие, что я невольно оказалась вовлечена в какую-то древнюю игру. Марионеткой в руках тех, чьи мотивы и цели пока не в силах постичь.