Чтение онлайн

Он ловит свою нижнюю губу зубами, затем одаряет меня одной из тех редких, полноценных улыбок, которые всегда вызывают у меня ощущение, точно ослепительно горячее солнце только что неожиданно и головокружительно взорвалось на чёрном бархатном небе, согревая моё сердце в темнейшие часы. Это адски сексуально и сражает меня каждый раз.

«Всегда. Мак».

Глава 10

Всё, чего я хочу — это освобождение[16]

Лирика

У смертных есть поговорка… вообще-то, судя по тому, что она читала, у смертных много поговорок, и большая часть из них не имеет смысла… но «на мёд поймаешь больше мух, чем на уксус» — это то, чем она может воспользоваться, когда тот принц Невидимых/гибридная штуковина/или-что-он-такое-во-имя-синего-ледяного-ада в следующий раз выпустит её из этой ужасной вонючей бутылки.

Главное, что он мог выпустить её.

Другой важный момент, о котором она не совсем готова думать — это то, что её изначальная фляжка разбита, и теперь у неё есть две неотложные проблемы. Первая — это просто вопрос проживания (хотя когда ты живёшь во фляжке, для тебя условия проживания определяют всё), а другая была одновременно слишком леденящей и слишком волнительной для обдумывания, так что она просто отложила эти вопросы на потом.

Впервые в её жизни что-то действительно произошло.

С ней. У неё случилось событие.

Она встретила настоящее существо из одной из своих книг.

Несколько существ.

Они реальны!

И если обнаружившееся недавно действительно реально, то она только что встретилась с самой Верховной Королевой Видимых. (Хотя Лирика волновалась, что она, возможно, сумела проникнуть за её чары и увидеть её настоящую, и обнаружила, что королева далеко не такая впечатляющая и ужасная, как в книгах. Принц Невидимых, напротив, не только соответствовал, но и превзошёл её ожидания по части мужественной сексуальности и привлекательности, вызвав у неё лёгкое головокружение и сделав чуть более распутной, чем обычно. Насколько ей известно, она была старейшей ныне живущей девственницей во вселенной).

Существовали и другие создания, помимо её и её отца!

Хотя этот принц Невидимых был новой вещью в её жизни, ситуация оставалась прежней — мужчина ежовыми рукавицами контролировал её существование. Он разбил фляжку и выпустил её, а потом, прежде чем ей хватило времени, чтобы начать мыслить ясно (например, о том, что надо быть мёдом, а не уксусом), он запихал её в это отвратительное место.

Она задавалась вопросом, может, это единственная цель её существования — служить на побегушках у мужчины — а может, некогда имелась и другая причина. Возможно, критично важный выбор нужно было сделать при рождении, но у неё украли это право ещё до того, как она поняла, что владеет этой властью. Одна лишь мысль о том, что все прочтённые ей истории были правдой (и что это подразумевало относительно истории её жизни), была слишком ужасной, чтобы её обдумывать.

Проблема с тем, чтобы быть мёдом, а не уксусом, заключалась в том, что она была чрезвычайно раздражительной. Она была раздражительной всё время, что себя помнила. Раздражительность может быть её натурой, насколько она знала. Она мало что понимала о себе. И пребывание в этой вонючей бутылке, где на дне что-то плескалось, делало её ещё более раздражительной.

Всё, что ей известно о мире, она узнала из Библиотеки. И всё же она не знала, были ли те истории, которые она изучала, чтобы скоротать тысячелетия, правдивыми или выдумками о вымышленной реальности. За три с лишним четверти миллиона лет она периодически видела лишь одну персону. В итоге она начала сомневаться даже в существовании собственного отца, гадала, не был ли он галлюцинацией, призраком самообмана, который она создала в противовес монотонности.

Её отец утверждал, что все истории правдивы, хотя в Библиотеке не было ни одной истории о нём. Но если они правдивы (она всё же понимала и даже помнила, что такое зачатие — ранее в туманах времени, когда она была намного меньше и переполнялась изумлением), это подразумевало, что у неё была мать, и это превращалось в коварную кроличью нору, в которой она могла столетиями киснуть из-за того, почему мать может позволить отцу поместить дочь во фляжку и запечатать её навеки.

Ладно, она действительно потратила столетия на это.

Стало быть, в любой момент времени она колебалась между верой в то, что эти истории — правда, основанная на «внешнем» мире (и что, по словам её отца, он заточил её для того, чтобы уберечь, и раз уж она всё равно тут, то ему нужно, чтобы она стала библиотекарем, отыскивала и предоставляла необходимую информацию, которая однажды может помочь ему освободить её), и совершенной убеждённостью в том, что всё это неправда, и Библиотека — это всего лишь множество дикой выдуманной лжи. (Или хуже того. Намного хуже. Она могла скатиться по скользкому склону паранойи прямиком в бездну безумия вместе с лучшими из них).

Ибо если все истории в Библиотеке правдивы, это явно намекало на то, что её отец был эгоистичным, возможно, садистским монстром, который вёл захватывающую жизнь в насыщенном, изумительном мире, и при этом заставлял её жить в одиночестве бутылки, где только Библиотека составляла ей компанию. (Это подразумевало, что он наверняка убил её мать. Или тоже засунул её в какую-нибудь фляжку). И теперь она очутилась в совершенно незнакомой вонючей бутылке, потеряла тщательно воссозданную Библиотеку, которая образовывала её предыдущую фляжку, и у неё не осталось занятия, что делало её намного, намного раздражительнее.

Несмотря на свои подозрения, она жила ради тех редких моментов, когда отец навещал её; когда он стоял, ослепительный как чёрное солнце, приносил новые запросы информации о том или ином зелье, заклинании, защитных чарах, а недавно давал ей непонятные приказы, которые, как он обещал, могут в один прекрасный день позволить ему выпустить её — обещание, в которое она раньше верила, но в последнее время начала сомневаться, что он его исполнит.

В тех нечастых случаях, когда он приходил, она взрывалась радостью. Она бурлила тлеющей, безмолвной яростью, которую никогда ему не показывала. Она боялась, что если она не будет милой с ним, то он может никогда не прийти вновь.

Но сегодня кое-что изменилось. Теперь имелось другое существо, которое могло её выпустить. Другие существа вдобавок к нему. Возможно, женщины тоже могли её выпустить. Возможно, женщина будет более добрым тюремщиком, разрешит ей дополнительные вольности. Возможно, кто угодно мог её выпустить. Возможно, она сама могла себя выпустить. Возможно, никто не должен торчать в бутылке.

Когда её отец недавно сказал ей, что скоро она встретится кое с кем новым (и как именно вести себя с ним, когда это случится — в итоге она по сути подчинилась, как минимум, в важных вопросах; он не оговаривал её манеры, только действия), она не поверила ему до конца. Его приказ принимать два конкретных облика и никогда не показывать себя настоящую в следующий раз, когда её выпустят из фляжки, раздражал. У неё имелись фотографии для сравнения, и обладая проницательным умением ценить уникальное, она понимала, что она эффектна. Из всех существ во всех книгах Библиотеки, из всех фейри она не была одной из многих в касте — она была сногсшибательной неповторимостью. После тысячелетий в одиночестве она жаждала быть увиденной.