Чтение онлайн

Я встретилась с врагом, приняла бокал отравленного вина, веря, что перемирие возможно.

Они отравили меня каплей Эликсира Жизни. Я стала такой же холодной и бесстрастной, как фейри. Я разрушила человечество и заточила всю Девятку за исключением Бэрронса в адской преисподней, потому что Бэрронс каким-то образом оказался королём Невидимых и стоял передо мной с бесконечной печалью в тёмном взгляде.

«Мак, ты всё забыла, — сказал он в моём кошмаре. — Позволь мне показать тебе путь обратно».

Но я ничего не забыла, и я ненавидела сам факт того, что я появилась на свет, и в то же время остро осознавала, что вскоре даже это не смогу ненавидеть. Я стану полностью фейри, полностью потерянной.

Навсегда.

Теперь я задаюсь вопросом, был ли этот «кошмар» (на самом деле, у меня их было несколько за время уединения) скорее слишком деликатным проявлением дара предвидения королевы.

Если так, и я собираюсь избежать этого, то это намекает (если страх грядущей гибели моего отца — это тоже предвидение), то его судьбы тоже можно избежать.

Это также намекает на то, что Азар и Иксай безбожно лгали мне всё то время, что мы вели переговоры.

Возможно, здесь ничто не может быть убито. Но мне определённо могли подлить капельку Эликсира Жизни. Это меня не убьёт. Это сделает меня бессмертной.

Но если они действительно нашли эликсир наперёд меня, зачем они пытались сделать меня полностью бессмертной? Что это им даст? Это не имело никакого смысла.

Встретившись взглядом с Иксай, я резко опрокидываю кубок в сторону и выливаю содержимое на землю.

Она вскакивает на ноги, крича:

— Стой! Не трать его впустую! Я выпью это, клянусь Д'Ану, просто отдай его мне! Отдай его мне!

Как только жидкость падает на землю, трава чернеет, от неё поднимается густой ядовитый дым, и мы с Бэрронсом вскакиваем с наших стульев за долю секунды до того, как трава взрывается кровавым пламенем.

Иксай смотрит на землю на протяжении долгого застывшего момента, затем её взгляд резко бросается к Азару, глаза прищуриваются от ярости, лицо напрягается в нечеловеческих пропорциях, кожа натягивается на острых выступающих костях.

— Северина пыталась отравить меня! Если бы я выпила это, пока мы всё ещё были в её замке… я заживо сдеру шкуру с этой сучки! — рычит она с испепеляющей яростью.

Бэрронс успевает подхватить тело моего отца ещё до того, как я замечаю, что он сдвинулся с места.

Я хватаю его за руку, и мы просеиваемся.

Глава 37

Меня сбивают с ног[48]

Мак

Мы поместили моего отца в ту же комнату в Честере, где они с моей матерью останавливались во время той опасной главы в моей жизни, когда материальная Синсар Дабх преследовала меня, пытаясь выкосить всех, кого я любила.

Теперь это вновь делают фейри. Натиск носит личный характер и никогда не заканчивается.

На втором этаже Честера, в сотах коридоров из стекла и хрома, которые щеголяют отражающими поверхностями и создают эффект зеркального коридора, в номере с прозрачными стенами, настроенными на непрозрачность, мы аккуратно кладём моего отца в постель. Я не могу погладить его по волосам. Я вообще не могу к нему прикоснуться. Он выглядит так же, как в замке Зимы — бескровный, бледный и холодный. Заклинание, которое сплёл вокруг него Бэрронс, создаёт между моей ладонью и его телом невидимый барьер, который висит в нескольких дюймах над его кожей. Единственное различие — это то, что кость руки уже не торчит сквозь кожу. Что бы ни сделал Бэрронс, это постепенно залечивает его физические травмы.

Я благодарна за защиту. И я её ненавижу.

Прежде чем вернуться в Честер, мы заглянули в королевство Зимы посреди разгорячённого спора. «Доброта и жестокость, — возразила я. — Это моя доброта, — сказала я Бэрронсу. — Кроме того, я не могу позволить им страдать. Я не такая».

Я едва не осушила себя, восстанавливая двор Иксай, и приберегла достаточно силы для безопасного возвращения обратно в Честер и ещё немного. Я оставила её подданных в подвешенном состоянии, замерших и застывших в сражении. Я изменила каждое существо в лабиринте, освободила их от той адской пытки, в которой заморозила их Иксай, затем оставила их в замершем состоянии, прежде чем они закончили благодарить меня и осознали, что я не совсем их освобождаю.

Однажды я вернусь и заберу множество людей, затем выпущу множество пленников из её застывшей реки.

А сейчас я устало плюхаюсь в кресло рядом с кроватью моего отца и смотрю на Бэрронса.

— Какой смысл пытаться дать мне каплю Эликсира?

— Ах, ты сообразила. С фейри всегда ведётся игра в игре. Северина, должно быть, убедила Иксай и Азара, что она нашла эликсир, и осталась всего одна капелька. Возможно, она думала, что они будут воевать меж собой за неё. Вместо того чтобы выпить её самим, из-за чего один из них проживёт дольше, но в итоге всё равно умрёт в безумии и одиночестве, они неосознанно извратили её план и решили подлить эту каплю тебе в надежде выжечь твою душу и эмоции, превратить тебя в ту королеву, которую они желают, чтобы ты каким-то образом добыла им полную фляжку Эликсира и восстановила их всех.

Я бормочу:

— Это могло бы сработать. Если бы это был настоящий Эликсир.

— Ты не собиралась это пить. Я это видел.

— У меня было… предвестие… пока я находилась в уединении. Такое чувство, будто я видела, как разворачивались эти события, и какое ужасное будущее последовало за этим.

— Какое будущее ты видела? — тихо спрашивает он.

— Я разрушила человечество и заточила Девятку в чистилище ада. За исключением тебя. Ты был королём Невидимых. Ты презирал меня, но всё же предлагал как-то вернуть меня назад. Ты хотел восстановить меня.

Он умолкает на мгновение, затем говорит.

— Ты же это не выпила. И это был не Эликсир. Значит, настоящий Эликсир всё ещё где-то там.

— Всё равно не вариант для моего отца, — я перевожу взгляд на Джека Лейна, про себя думая, что мне реально надо убраться в его комнате. Папа привык к дотошной чистоплотности моей матери, которая делает уборку, смахивает пыль и подметает полы всякий раз, когда на неё накатывают эмоции — то есть, практически постоянно. Даже со столбиков кровати свисают паутинки. Когда я отрешённо смахиваю одну из них, она жадно цепляется за мои пальцы и прилипает, клейкая и отвратительно влажная. Я смазываю её на подлокотник кресла и говорю: — Когда я найду его, я предложу его отцу. Но я его знаю, Бэрронс. Он не выпьет его. И если он будет раздумывать, я сама его отговорю, — я погружаюсь в молчание, затем горько говорю: — Получается, Иксай врала обо всём. Даже когда утверждала, что может существовать противоядие к яду, который она ему дала?

— Скорее всего, — мрачно заключает Бэрронс. — Они озвучили бы любую ложь, чтобы заставить тебя выпить тот бокал вина. Я куда сильнее беспокоился, что они могут настоять и убедить тебя съесть тот адский розовый торт, который они разрезали.

Я кошусь на него, и мои губы подёргиваются, несмотря на нынешнее плачевное состояние моего существования.

Затем он рывком поднимает меня с кресла и накрывает мой рот своими губами с жёстким и горячим голодом. Я растворяюсь в силе его тела, отвечаю на его жажду с неутолимой, отчаянной нуждой. Я понятия не имею, как долго мы целуемся. Я с благодарностью отдаюсь жару и похоти момента. Когда мы наконец-то отрываемся друг от друга, я чувствую себя достаточно восстановившейся, чтобы посмотреть в лицо тому, что я должна сделать.