Чтение онлайн

– А почему бы вам, товарищ генерал, самому не слетать, не проверить лично? А я готов к вам в заднюю кабину за воздушного стрелка. Для меня будет великой честью отправиться на тот свет вместе с вами!

Полк застыл, ошеломленный неслыханной дерзостью, а я повернулся и пошел тропинкой, рассекающей высокие заросли конопли. Надо успокоиться, взять себя в руки, обдумать, как поступать дальше. Недопустимо останавливаться, коль веришь в то, что есть, а не в то, что кому-то хочется. Глубже дыхание! Три шага-вдох, два-выдох... Острый запах конопли прочищает мозги, сверлит в носу. Замедляю шаг, громко чихаю.

– Будь здоров, дорогой!

Вскидываю голову - напротив стоит Вахтанг! Мать моя, на кого он похож! Загвазданный, заросший серой щетиной, шея забинтована, голова забинтована, руки - тоже. На плече - скомканный парашют. Жив Рыбачка Сонька! Обнимаю, трясу, одурев от радости,

– Вай, больно, дорогой, все тело...

– А почему ты остался живой?

– Не знаю. Нажал кнопку шестой раз, внизу сверкнуло, ударило по голове... Очнулся - голову режет. Смотрю - падаю вместо с сорванным фонарем кабины. Пробил головой и застрял. Швыряет во все стороны, а земля - вот уже, с немцами земля... Дернул кольцо парашюта. Ветер был сильный, слава богу, снес на нашу сторону. Так и приземлился на берегу Бебжи с фонарем на шее, порезался, видишь? А стрелок - не знаю, наверное, убило, как Дуську.

– Иди и расскажи всем!
– показал я рукой в сторону собрания. Вахтанг внезапно сник, потускнел.

– Ты чего?

– Понимаешь, дорогой, тебе, замкомэска, не поверили, а мне - и подавно. Кто я? Разжалованный, рядовой и только.

– Стоп, Вахтанг, мне доподлинно известно, что командование послало на тебя отличную характеристику и другие документы на восстановление прежнего звания. Так не из-за этого ли ты теперь боишься сказать генералу правду? Уж не рассчитываешь ли кровью товарищей, заработать себе индульгенцию, продажная шкура?

Он молчал, опустив белую голову.

У меня невольно сжались кулаки. "Буду бить!"-решаю мгновенно, взъяренный. Вахтанг медленно нагибается, берет за лямку парашют, поднимает на меня растерянный и просящий взгляд. Видать, слова мои поразили его в солнечное сплетение..

– Пойдем...
– роняет глухо, с трудом. Я качаю отрицательно головой, Вахтанг вздыхает, обходит меня, переступая медленно кирзачами, волочит за собой парашют.

Я не знаю, что он говорил собранию, но слышал большой шум, громкие крики возмущения - должно быть, страсти разгорелись вовсю. Кто-то кого-то костерил, кто-то восклицал в гневе, кто-то упорно толмачил технические инструкции - не строевое собрание, а запорожская "черная рада", кто кого перекричит. Потому, видимо, собрание быстро закруглили, генерал из полка отбыл, а запланированные группы улетели на задание не со стокилограммовыми, а с осколочными бомбами. На следующее утро из штаба воздушной армии явилась гурьба встревоженных специалистов, к ним причалили наши полковые оружейники, уединились на опушке леса по ту сторону взлетной и несколько дней возились с бомбами и взрывателями. И вот обоснованное заключение: взрыватели АПУВ, партия номер такой-то, дата выпуска... изготовитель... являются заводским браком и подлежат изъятию и уничтожению.

В эскадрильях негодованье, требуют возмездия, наказания бракоделов, по вине которых столько жертв. Слушаю одного, другого, затем спрашиваю:

– Кому из нас приходилось получать самолеты на авиазаводе? Понятно. А кто работает в цехах, вы видели? Вспомните получше: там же более половины детворы! Ребята да девчонки четырнадцати-пятнадцати лет! Работают и днем и ночью. Им есть хочется, спать, а они работают, фронт требует самолеты, и они клепают. Что ж удивительного, если такой, с позволения сказать, клепальщик проспит несколько заклепок? Под суд его, как злостного бракодела? А его качает от голода, мальчишка продуктовые карточки потерял или умерли все у него, а мы требуем его к стенке. Недосмотрели, пропустили - да! Но это наше общее всенародное горе.

Собираю летчиков эскадрильи, говорю;

– Комэска погиб. Приказ об отстранении меня от должности, его заместителя, не издан, поэтому слушайте мою команду. На закате будут похороны Бучиной. Всем надеть строевую форму и принести побольше цветов. Этих... иван-да-марья повенчанных, она их очень любила.

Закопали мы Дусю на той самой поляне под кустом орешника, дали залп, но этого показалось мало, и мы исполнили забытый ритуал витязей, далеких наших пращуров, сожгли на Дусиной могилке ее девичьи пожитки. И своих не пожалели: кидали в час горестной утраты в костер пилотки, ремни, трофейные "шмайссеры", пулеметные ленты и самолетные часы, остановленные минута в минуту гибели нашей однополчанки, отдавали на вечную память.

Спустя сутки вызывает меня Хашин. У него сидят, начальник штаба и замполит. Козыряю, докладываюсь, Хашин жует горбушку, натертую, как обычно, густо чесноком, - лечит застарелую язву желудка. Показывает на табурет возле стола. Снимаю пилотку, сажусь. Хашин стряхивает с гимнастерки крошки, кладет перед собой листок бумаги, на листок - самописку, прижимает ладонью, спрашивает;

– Ну как, успокоился?

Я молчу, ибо не знаю, о чем собирается вести со мной речь триумвират.

– Надеюсь, ты сам понимаешь, - продолжает Хашин, - что комдив наказал тебя сгоряча. Но и ты, если говорить откровенно, не золото, вел себя далеко не лучшим образом, согласен? С тобой, между прочим, такое случается не впервой - вызывающий, непреклонный, самоуверенный тон, железная точка зрения и прочее, но ты же не в безвоздушном пространстве! Говорить правду всегда хорошо, да не всегда умно. Других претензий к тебе нет, поэтому мы посоветовались и подготовили приказ о назначении тебя командиром эскадрильи. Надеемся - справишься, организуешь боевую работу подразделения так, как твой покойный командир Щиробать. Что скажешь?

– Чем занимать должность покойного, я предпочитаю сидеть всю жизнь под арестом.

– Не нужно амбиций, взыскание отменено, в твоей летной книжке ничего не записано, надо летать и воевать за себя и за своих друзей - таков закон жизни.

Хашин встает, показывает, что разговор окончен. Я тоже поднимаюсь, но облегчения в сердце нет.

На дворе вечер, в столовой ждет ужин, а есть неохота. Завтра, сказал начальник штаба, я веду эскадрилью на юго-запад, начинаем крошить немецкие укрепления возле Белостока, а там и Варшава. Нет, завалюсь-ка, пожалуй, спать. Открываю дверь в общежитие - что такое? Все летчики в сборе. Командир второго звена вскакивает:

– Товарищи офицеры!

Все застывают, вытянувшись, "едят" меня глазами, а губы вздрагивают от хитроватых ухмылок.

– Товарищ командир эскадрильи, разрешите от имени личного состава вверенной вам...

Откуда они узнали, зачем вызывал меня Хашин? Не эскадрилья, а телеграфное агентство...

– Отставить!
– говорю.
– Сегодня ничего не выйдет. Ложитесь спать. Назначение для меня - экспромт, а в моих закромах и резервуарах - сухота.

– Слышь, братва? Старшой явно недооценивает своих подчиненных. А надо бы ему знать, что везде и всегда найдутся смекалистые мастаки по этой части...

...Когда пирушка была в разгаре и мы при запертых усадебных воротах и заш­торенных наглухо окнах затянули песню про фронтовую чарку, после которой завтра утром снова в бой, в дверь кто-то громко заботал. Командир полка? Замполит? Делаю известный каждому знак, и через секунду на столе - шаром покати. Стаканы шмыгают в карманы, бутылки исчезают под койками, остатки за куски летят в печку, свет убавляется, и лишь "сквозь дым волшебный, дым табачный блистают лица" летунов... В мгновенье ока компания преображается, у всех подтянутый вид, воротнички застегнуты и все старательно показывают, что горячо спорят по профес­сиональным вопросам. Я, как старший, встаю, оправляю гимнастерку, направляюсь открывать дверь. Едва успеваю сбросить крючок, как меня оглушает взрыв всеобщего негодования: на пороге возникает Вахтанг.

– Кой черт тебя принес?

– Чего шатаешься по чужим домам?

– Я вас искал, дорогие, - отвечает Вахтанг, покачиваясь. Вид у него странный.

– Что случилось?
– спрашивают.
– Стрелок вернулся? Жена принесла еще двойню?

– Нет, другая радость: на меня пришло новое решение трибунала.

У всех вытягиваются лица: ни черта себе радость...

– А за что судить-то тебя?

– Не судить, меня восстановили в воинском звании. Командование посчитало: я искупил свою вину.