Чтение онлайн

– Ну и как прикажешь теперь обращаться к тебе? Товарищ...

– Майор...

– Ну да?!

– Фю-ю-ю!..

Несколько секунд на него смотрят с подозрением: не разыгрывает ли общество Рыбачка Сонька? Вроде нет, необычно возбужден, взволнован.

– Да, я понимаю. Я не заработал еще. Вы старые заслуженные воины - лейтенанты, а я без году неделя как на фронте - майор. Совестно.

Кто-то пожимает плечами, хмыкает, другой крутит пальцем у виска. Без моего сигнала на столе опять появляются бутылки, стаканы, звенят ножи. Вахтангу предлагают сесть. Садится молча, настороженно.

– Вахтанг, - говорю, - а не кажется ли тебе, что перед нами, старыми заслуженными воинами, ты произносишь дурацкие речи?

– Да?

– Убежден. Как давно известно, глаз народа - глаз божий, - переиначиваю я поговорку.
– А наши глаза, дорогой, нагляделись на тебя - во сколько, аж тошнило иногда... Налейте товарищу гвардии майору штрафную!

– Вот, пусть пьет! А заедает голенищами... Из-за него закуску выбросили...

– Это правда? Вай-вай! Наверно, я совсем вири хар!..

– Майор Гвахария самокритично говорит,-перевожу я, - что он осёл. Возражения есть?

– Не-е-ет!
– орет дружно компания.

– Кстати, Вахтанг, ты с нами полгода, тебе восстановили звание, но я, например, понятия не имею, в чем, собственно, ты провинился. Конечно, это вовсе не значит, что ты обязан отвечать, к тебе в душу никто не лезет.

– Болтают, якобы ты кому-то по пьянке секим-башка сделал?

– Вах, кто болтает? Я еще никогда в жизни не был пьян и никого пальцем не тронул. Я стреляю только по фашистам в бою. А если хотите знать мою беду, слушайте.

Вахтанг покачал поникшей головой, неуверенно улыбнулся, выпил протянутый ему стакан и сконфузился вдруг совсем, как мальчишка.

– Я из черных грузинов, альбиносом стал за несколько суток. Вы знаете, по статье шестой Советско-Иранского Договора тысяча девятьсот двадцать первого года мы в августе сорок первого вступили в Иран. Реза-Шах, приятель Гитлера, по-быстрому отрекся от престола и смылся в Йоганнесбург, а наши отряды остались в Тегеране для охраны объектов и коммуникаций. В их числе - и моя отдельная эскадрилья связи. Разместились в дому богача, удравшего за границу, я занял кабинет на первом этаже с телефонами - у меня была прямая связь со штабом Закавказского фронта, оттуда мы получали задания и распоряжения.

Однажды утром, как обычно, занимаюсь всякой канцелярщиной бумажной. Заходит мой зам - Шалва Капаридзе. Посидели, потолковали о наших делах, о последних сводках с фронтов, потом он ушел, а я продолжал свои занятия. Прошло дня три, и мне понадобился один документ под грифом "секретно", он хранился в сейфе возле моего письменного стола. Открываю - документа нет. Положил ошибочно в другую папку? Посмотрел - и в ней нет. Встревожился, давай проверять остальные папки, все вытряхнул из сейфа - документа нет. Я туда, сюда... Говорю себе: "Спокойно! Проверяй каждую бумажку в отдельности. Прочитай все внимательно до единой". "Секретно" по-прежнему нет. Руки отнимаются. Всю ночь не сплю. Днем снова и снова роюсь, обшариваю кабинет, стол, под столом, под ковром, даже собственный чемодан и карманы. Сознаю с ужасом, что документ пропал, и все же продолжаю искать. Неужели кто-то подобрал ключ к сейфу? Но как? За дверью круглосуточная охрана, сургучная печать целая. Я уже не знаю, что делать и думать, теряю голову, схожу с ума. Мыслимо ли на территории иностранного государства потерять во время войны секретный документ?

Опять в который раз заставляю себя сосредоточиться, вспоминаю по минутам, что делал, где бывал прошедшую неделю, с кем встречался? Тщетны старания. Места себе не нахожу, никого не принимаю, на меня косятся о удивлением. Остается последнее - доложить старшему начальству. Докладываю - не верят, пожимают плечами, мол, нездоров. Настаиваю, лишь тогда посылают комиссию. Кабинет, квартира - дыбом. Остальные помещения - тоже,

"Что, - говорят, - клади оружие".

Я знал - спасенья нет. Допрос и прочие формальности закончились быстро, обвинительное заключение па одной страничке. Сижу на гауптвахте. Над головой яркая электролампочка: открою глаза и вздрагиваю-кажется, сверкает расстреливающий меня огонь. Вскакиваю, бегаю из угла в угол, а хочется не бегать, а стучать головой об стену, об пол. Одно дело - умереть на войне, наконец погибнуть в катастрофе, а принять позорную смерть из-за какой-то страшной непонятной ошибки?

Утром мои же солдаты с оружием наперевес ведут через двор. Сколько раз исходил я его вдоль и поперек! Конвойные бледные, напряженные, предупредительные. То ли стараются выразить мне жалость напоследок, то ли показать, что они тут ни при чем. Здесь меня знают все и я, знаю всех, смотрят на меня со страхом и любопытством. Среди них близкие знакомые.

Вводят в гарнизонный клуб. Трибунал выездной: прокурор, судья, адвокат, два заседателя. Прокурор, не мудрствуя лукаво, требует высшей меры, адвокат бормочет о моей многолетней беспорочной... ходатайствует о снижении меры. В общем: "Встать, суд удаляется па совещание". И тут вместе с последним словом секретаря точно двухпудовая гиря брякается с потолка на пол. Поднимаю голову - мой зам Шалва Капаридзе упал в обморок. Упарился, бедняга, - так переживал за меня.

С судейского стола подают графин, плескают водой на потерявшего сознание. Он трясет головой, машет судье руками:

"Подождите! Я имею важное заявление".

Полковник-судья недовольно морщится, делает ему внушение:

"Нужно делать заявление в ходе судебного заседания".

"От моего заявления зависит... зависит..."

"Хорошо, делайте ваше заявление, только побыстрее".

"Что он может сказать? Просить за меня?" - подумал я безнадежно. Зал настороженно затих, и все услышали тихий голос Шалвы:

"Заявляю и официально свидетельствую: секретный документ, утеря которого инкриминируется подсудимому Гвахария, изъят из сейфа мною в его присутствии".

Я ухватился за спинку стула, чтоб не упасть. А Капаридзе продолжал:

"Этот самый Гвахария настолько потерял бдительность, проявил ротозейство и халатность, что я решил проучить его. Когда зазвонил междугородный телефон, Гвахария оставил сейф открытым и стал разговаривать. Мне ничего не стоило вынуть из папки бумагу и тем показать, что таким разгильдяям не место в наших рядах".

Зал ахнул, задвигался, загромыхал стульями. Судья раскрыл рот. Смотрит на прокурора, на заседателей, те - на судью. Наконец тот спрашивает:

"Вы намерены присовокупить названный документ, как вещественное доказательство к делу?"

"Да".

"А не кажется ли вам, что в служебном рвении своем вы, мягко говоря, переборщили?"

"Нет, нас учат быть бдительными старшие товарищи".

"Почему вы до сих пор молчали?" - спрашивал придирчиво майор-заседатель.

"Я и сейчас обязан молчать, но... услышал о суровой каре, ожидающей Гвахария, проявил слабость, сознался. Нет у меня необходимой твердости".

"Проявил слабость? Тут жизнь человеческая решается,а у него вишь, что на уме!"

Зал ревел в полном смысле. И я едва не ревел. Я испытывал величайшее счастье: упала завеса неизвестности, секретный документ не попал в руки врага, хотя не назвать врагом своего бывшего зама язык не поворачивается и поныне... В отношении его суд вынес частое определение, и, куда перевели его, не знаю, а мне статью переквалифицировали - и я был разжалован в рядовые и отправлен на передовую. Так я оказался в станице Ахтанизовской, и там мне повезло.