Чтение онлайн

– А у меня был замечательный отец, - сказал Ботев, и это не выглядело хвастовством.
– Он был учителем, настоящим просветителем. У нас была большая семья, девять детей. Отец умер два года назад, надорвался, а ведь ему еще и пятидесяти четырех не было.

Ботев безотрывно смотрел на плывущие за бортом огни.

– И мать у меня замечательная, - продолжал он.
– Болгария богата песнями, у нас их множество, так моя мать, поверьте, знает все песни и сказки нашего народа.

Оркестр давно смолк, вокруг сгущалась тишина. Вдалеке темнели безмолвные берега. И лишь плицы монотонно шлепали по воде да где-то внутри парохода тяжело дышала паровая машина.

– Вы обеспеченный человек, и будущее ваше сравнительно ясно, задумчиво произнес Ботев.
– Неужели у вас нет любимой девушки?

– Но ведь и я не замечал возле вас ни одной женщины.

– Я другое дело, я изгнанник, бедняк, мое будущее - борьба... мне ли думать о любви?

Я несогласно покачал головой. Ботев не мог не привлекать к себе женщин.

– Неужели в вашей жизни не было женщин, которые говорили бы вам о любви?

– Если бы я им это разрешал!

Звезды плыли вверху, в черном бархатном небе, и внизу, в темной беспокойной дунайской воде...

В общем-то ничего необыкновенного не было сказано Ботевым. Но все мое существо пронизала необъяснимая нежность к этому красивому и, как мне казалось, такому же, как я, одинокому человеку.

Тут он повернулся ко мне, глаза его блестели, а лицо смутно белело в темноте.

– Любовь - странное чувство, - медленно заговорил он, отчетливо произнося слово за словом, точно читал стихи.
– Была одна девушка, девочка даже, звали ее Райна. Это было еще в Калофере. Но я намерен был учиться, собирался в Россию. Да и было ли это любовью?

Глубокая ночь окутала и пароход, и реку, берегов уже не было видно. Голос Ботева звучал приглушенно и грустно.

– Потом Одесса. Меня гораздо больше интересовало не то, чему обучали нас в гимназии, а то, что происходило за ее стенами. Я встречался со студентами, читал Герцена, Добролюбова, Некрасова. "Непокорный и дерзкий юноша", - сказали мне и отказали в финансовой поддержке. Пришлось покинуть гимназию. Приютила меня одна польская пани. Предложила стол и комнату за уроки с ее сыном. И вот между дочерью этой дамы и мною возникло что-то уже более серьезное. Эвелина...

Ботев говорил все тише, все глуше. Не для меня говорил, для себя. Точно еще раз отказывался от всего, что могло помешать ему любить Болгарию.

– Эвелина... Пани Рудзиевская вместе с дочерью и сыном собиралась в Париж. Звала меня с собой. Она, кажется, тешила себя мыслью, что впоследствии я женюсь на ее дочери. Конечно, любовь красивой девушки, безбедная жизнь в Париже, может быть, судьба поэта... Но мог ли я изменить Болгарии, забыть о родине?

Ботев взялся за поручни и весь подался вперед, вглядываясь в беспросветный мрак, точно силился что-то в нем разглядеть, и сильным, звучным голосом принялся читать - мне? себе? или кому-то еще?
– незабываемые стихи:

Когда увидишь челн убогий,

Гонимый грозною волной,

Ты сердце не томи тревогой,

Не застилай глаза слезой!

Давно исчез корабль в тумане,

И уплыла надежда с ним,

Что толку в немощном рыданье,

Когда конец неотвратим?

Нет, лучше с бурей силы мерить,

Последний миг борьбе отдать,

Чем выбраться на тихий берег

И раны горестно считать.

Будто наперекор ему, откуда-то снизу, из чьей-то каюты, донесся веселый женский смех. Ботев вздрогнул.

– Рудзиевские отправились в Париж, - торопливо закончил он свой рассказ, - а я в Задунаевку - большое село на почтовом тракте между Аккерманом и Болградом.

Он поежился и взял меня под руку.

– Спать, спать, - сказал он категорическим тоном и повел меня в каюту.
– Еще простудитесь...

Разбудило нас утро. Спали ту ночь мы мало, но спать как-то и не хотелось. Привели себя в порядок и вышли на палубу. Светило яркое солнце. Пассажиров первого класса оказалось гораздо больше, чем могло показаться вечером. На верхней палубе прогуливались нарядные барышни и молодые люди. Публика заполняла ресторан. От вчерашнего благодушия официантов не осталось и следа. Как угорелые носились они от столика к столику.

Ночное наваждение рассеялось, да и Ботев изменился. Недавней мечтательности как не бывало. Он был задумчив, но это была уже деловая задумчивость.

– Теперь самое время обговорить, что вам предстоит делать и как надлежит себя вести, - сказал Ботев, возвратившись со мной в каюту.
– Пока что все идет хорошо, без ненужных приключений, но это не значит, что мы избавлены от случайностей.

– Во всяком случае, можете быть спокойны, я ни в кого не влюблюсь,пошутил я, все еще находясь под впечатлением его ночной исповеди.

Но он тут же меня остановил, не желая обращать в шутку свои юношеские воспоминания.

– Похоже, Павел, вы не вполне меня поняли, - строго произнес он.
– Я не играл. И Райна, и Эвелина не были для меня забавой. В любви я придерживаюсь взглядов Тургенева. Помните, вы говорили, что намерены отыскать в Болгарии одну женщину? Елену Стахову - тургеневскую Инсарову. Только такую любовь я и принимаю. Поэтому не будем шутить на эту тему.

– Значит, стихи, что вы вчера читали, - это программа?

– Если хотите, да.

– Стихи ваши?

– Мицкевича, - ответил Ботев.
– В семье, о которой я рассказывал, благоговели перед Мицкевичем, и, возможно, это лучшее, чем одарила меня Эвелина.

Я не удержался:

– Лучше с бурей силы мерить, последний миг борьбе отдать?

Вот когда Ботев улыбнулся!

– Запомнили? Вы правы, от борьбы меня не отвлечет даже пламенная любовь!

Ботев замолк, а я не хотел ему надоедать.

– Мы везем ценный и очень нужный груз, - спустя минуту заговорил он, глядя на один из чемоданов.
– Для полиции он представляет большой интерес.

Он поставил чемодан на стул.

– Идите, - сказал он.
– Займите столик, я сейчас подойду.

Но едва я очутился в коридоре, как передо мной возник... Даже не знаю, откуда он взялся. Тем не менее передо мной стоял князь Меликов.

– Павел Петрович!
– воскликнул он, протягивая мне руки.
– Какая приятная неожиданность!

Не могу сказать, что я был ему рад, но мне просто некуда было от него деться.

Князь, кажется, пребывал в отличном расположении духа.

– Далеко?