Чтение онлайн

На крыше мы с Настей провели достаточно времени, чтобы понять насколько это романтическое место. Вот только проверить – вправду ли лучи указывали на вокзалы, я не сумел. Новостройки закрыли их, а у меня ни духу не хватило, ни сил взобраться ещё и на шпиль, на котором развевался Российский флаг. Туда отправили промышленного альпиниста – из тех, что обычно зарабатывают на хлеб мытьем окон в небоскребах на невообразимой высоте. Он подвесил на шпиле одну из Настиных коробочек – ту, из которой появится голографический флаг. Есть какой-то обман в названии их профессии. Разве альпинист согласится мыть окна? Но может он так вынужден наскребать деньги на организацию экспедиции к какой-нибудь заснеженной вершине.

Директор отправился на улицу. Он хотел запечатлеть тот момент, когда над театром возникнут голограммы, а потом снять реакцию людей. Я ему немного завидовал, но он обещал показать весь материал, прежде чем поделится им с каналом «Культура» и выложит в интернет.

Мы договорились, что он сам выберет момент, подождет пока возле театра соберется побольше прохожих и зрителей, которые идут на спектакль от метро пешком или приезжают на машинах, позвонит мне на мобильный и даст команду. Эту миссию он никому не хотел доверить, а ещё он послал на улицу и нескольких администраторов, приказав им тоже снимать театр на свои мобильники. Повсюду вокруг театра было понатыкано множество камер слежения, но все они снимали улицу, и чтобы в объективы попала крыша театра, пришлось бы их перенаправлять.

– А на что вы снимать будете, – спросил я его, – если по мобильнику собираетесь нам звонить?

– У меня два мобильника, – сказал директор. – Разрешение обоих камер отличное. Я пробовал. Очень профессиональная запись получается. Увеличение тоже большое.

– Дрожать картинка всё равно будет, – сказал я.

– Не хочу никого приглашать со штатива снимать. Пусть съёмка будет любительской, так эффект неожиданности больше.

Я не выпускал мобильник из рук уже больше часа, хотя примерно предполагал, что директор позвонит нам минут за тридцать до начала спектакля. Именно с этого времени люди постепенно подтягиваются к театру.

«Вот он, настал час истины», – подумал я, когда мобильник в моих пальцах ожил, я включил кнопку приема, услышал в ухе голос директора: «готовы?»

– Да, – сказал я, получилось немножко тихо, потому что горло мое пересохло, но директор меня услышал.

– Тогда врубайте! – закричал он так громко, что у меня едва не лопнула барабанная перепонка, и его должна была услышать даже Настя.

– Врубай, – сказал я ей.

Директор не отключил свой телефон, и я различал голоса прохожих, едва различимый шум ветра, а потом восторженный вздох, и по этому вздоху я догадался, что на крыше театра появились наши голограммы. А потом связь прервалась.

– Что там? – спросила Настя.

– Не знаю.

Мы были единственными людьми, которые не имели возможности посмотреть на то, что происходит на крыше, ведь даже зрители могли выскочить на улицу, а нам приходилось оставаться на месте и ждать.

Опять зазвонил мобильник.

«Это грандиозно!», – прокричал директор и отключился.

Он звонил нам с периодичностью минуты в три, чтобы мы не чувствовали себя всеми покинутыми, и информировал о том, что происходит снаружи. Я был ему за это признателен. Слух о том, что в театре Российской армии дают светопреставление, быстро распространился по интернету.

Постепенно толпа забила и Суворовскую площадь, и все прилегающие улицы, точно люди собрались на концерт какой-то группы, решившей выступать на крыше театра. Когда-то так многие делали, чтобы раскрутиться. Вроде U2 стали популярны после такого концерта. Машины замедляли скорость. Образовались пробки. Приехали съемочные группы с новостных каналов.

Продюсеры замучили звонками телефон директора, вызывая его на интервью для объяснения происходящего. Он обещал выйти, но совсем не торопился. Он ведь знал, что телевизионщики у него на крючке. Премьеру спектакля пришлось задержать почти на час. Оставшиеся в кассах билеты скупили зеваки, подумав, что и внутри их ждет сюрприз.

Находясь в самом эпицентре событий, мы какое-то время были лишены информации. Хорошо ещё, что директор распорядился оснастить наше место пребывания телевизором. Вот по нему-то мы и узнавали новости. Сообщение про наши голограммы попадалось ближе к концу выпусков, но многие телеканалы пригнали к театру тарелки и устроили прямые включения.

Картинка не может передать реальности, но и у меня замерло сердце, а потом забилось быстрее нормы, когда я видел съемки, как на театре появились голограммы. Они были похожи на призраков, на души людей, когда-то оберегавших этот мир. Люди тыкали в них пальцами, снимали на свои мобильные. Я читал на их лицах удивление и восторг.

– Мы сделали это, – тихо сказал я Насте.

– Да, – кивнула она. Настя так устала, что теперь эмоции совсем не проявились на её лице.

На экране показывали директора. Он воодушевленно о чём-то рассказывал. Но мы только видели, как бесшумно чмокают его губы. В телевизоре был отключен звук или поставлен на самый минимум. Пульт нам не принесли, а сенсоры на панели телевизора на все мои тычки никак не реагировали, и тот оставался безмолвным.

– Только вся слава досталась не тебе, – сказал я.

– Ничего страшного, – печально сказала Настя.

Она отключила свой мобильник и не знала ещё, что слава на неё уже обрушилась. Директор ведь честно рассказал кто придумал и сделал голограммы. После премьеры он устроил в своём кабинете небольшой банкет для актеров, на которой пригласил и нас. Настю поздравляли, хлопали по плечу и благодарили. Домой мы попали только глубокой ночью, уставшие до смерти, поэтому сразу же легли спать.

А на следующий день Настя ужаснулась количеству пропущенных звонков, и стоило ей только включить телефон, как он уже не умолкал. Её просили о комментариях, приглашали в ток-шоу, называли нашим Стивеном Джобсом и Биллом Гейтсом. Она стала очень популярной. Её узнавали на улице и в метро, а на её страничку в социальной сети сотнями ломились желающие записаться в друзья. Всем ведь надоели разговоры, в которых так называемые звезды шоу-бизнеса перемывают друг дружке кости или несчастные плачутся о своей нелегкой судьбе. Настя на их фоне заметно выигрывала. Она несла позитив и вселяла надежду. Она смогла что-то сделать буквально на коленке, без административного ресурса и бюджетных денег.

Настя вернула своим волосам прежний русый цвет и избавилась от пирсинга на языке. Она вообще стала походить на ангела. Только крыльев у неё нет, но, когда она научится делать биопротезы, а я в этом нисколько не сомневаюсь, она и функциональные крылья сумеет создать. Хорошо ещё, что от всей этой известности у неё не съехала крыша. Мало кто выдерживает такие испытания. У неё появилась куча поклонников, среди которых я, конечно, затерялся бы, как серая полевая мышь среди цирковых мышей, но хорошо, что Насте никто, кроме меня, не нужен. К ней тоже когда-нибудь пропадет интерес, если она перестанет о себе напоминать и уйдет в тень, как многие из тех, кто устал от славы. Но у неё много идей.

Голограммы появлялись над театром каждый вечер, когда смеркалось и оставались сторожить его до утра всю ночь, цветом похожую на выключенный монитор компьютера.

Несколько раз я и сам приходил к театру, смотрел на эти фигуры. В особенности почему-то на солдата Отечественной войны и кота на его плече. Мне казалось, что черты его лица меняются, он улыбается и подмигивает мне, но движения эти были настолько неуловимы, что я мог обманываться, и увидеть их лишь из-за того, что растаявшая снежинка залепила мне глаз.