Чтение онлайн

Эта парочка часто распивала спиртное, ведя философские беседы. Например, они могли обмениваться мнениями на тему, что такое сознание.

Если Тамаго-сенсей заявлял, что с биологической точки зрения сознание зародилось тогда, когда живые существа обрели память, Наташа-сан спрашивала, откуда же взялся инстинкт, предшествующий памяти, или можно считать инстинкт ее частью. Со стороны никто не подумал бы, что они такие интеллектуалы! Они напоминали супругов-ученых.

Без сомнения, другой ее ипостасью было то, что она, обливая голого Тамаго-сенсея воском, насмешливо произносила: «Хо-хо-хо, вот тебе награда». Как я ни пытался, совершенно не мог этого представить, но раз уж она сама так утверждала, то выходило, что глубокой ночью в другом месте она становилась тем самым человеком, который говорит: «Хо-хо-хо». Возможно, потому, что женщин среди клиентов было мало, в обращении с Наташей Юмэ казалась слегка более раскрепощенной.

Юмэ тоже часто внимательно слушала их беседы. Кивая с заинтересованным видом, она полушутя-полусерьезно шептала Наташе-сан: «Как-нибудь приходите к нам в своем самом эффектном наряде. Я угощу вас якитори».

Были и другие, ни на кого не похожие клиенты.

Мужчина по имени Хакагэ-сан [44] , ярко выраженный атлет, гордился тем, что, несмотря на возраст под пятьдесят, мог запросто поднять три сложенных друг на друга ящика с пивом, в каждом из которых было по две дюжины больших бутылок. В молодости он был не особо уверен в себе, в своем теле. Однако, после того как он оказался в тюрьме за некое преступление, его сознание изменилось.

— Понимаешь, — порой заговаривал он со мной, — в тюрьме довольно много свободного времени. Делать нечего, вот я и начал качаться. Мне стало интересно, что будет с телом после пятисот отжиманий каждый день.

Эти тренировки и создали его тело, о котором он говорил: «Ну? Мое тело прямо как стальное, да?» И это преображение привело его к новой жизни после освобождения: он стал тренером в спортзале, оправдывая себя тем, что ему «просто захотелось поработать физически».

Однако, по словам Гэта-рока, Хакагэ-сан, бывало, уходил не заплатив, приговаривая: «Сегодня при себе денег нет». Конечно, это записывалось в долг с оплатой в конце месяца, но, говорят, он иногда пытался занять на покрытие этого долга у других посетителей.

— По-моему, Хакагэ-сан попался на мелком мошенничестве, — строил догадки Гэта-рок, но, видимо, Хакагэ-сан тоже хорошо разбирался в людях и ни разу не попросил меня одолжить ему денег.

Заглядывал еще режиссер театральной труппы средней руки, у которого была привычка в пьяном виде держать речи. Его самой частой фразой была: «Нынешняя молодежь не может определять эпоху».

— А почему? — спрашивали другие посетители, и Режиссер, словно только этого и ждал, поднимался. С кружкой пива в руке он обрушивал на всех свою теорию:

— Движущая сила эпохи — чистая физика. Вопрос в том, многочисленно ли это поколение. Поколение беби-бума определяет лицо времени, потому-то численность его колоссальна! Из этого получается, что следующую эпоху будут определять дети послевоенного бума. Их ведь тоже много! Вы, к примеру, Яма-тян, принадлежите к промежуточному поколению. Что бы вы ни делали, как бы ни старались, вы проигрываете по физическим законам. И потому не можете определять эпоху.

Большинство клиентов лишь морщились и не обращали на него внимания, да и я не злился. Потому что в его словах была своя логика. Но всегда найдутся клиенты не в настроении, и иногда раздавалось ругательство: «Заткнись, надоел!» Тогда Режиссер, не отличавшийся трезвым поведением, парировал:

— Это ты заткнись, неуч!

В такие моменты пронзительный свист раздавался от уличного артиста Ра-сана, которому было лет пятьдесят. Он приходил в бар после работы в своем пестром костюме, был молчалив, говорил мало, но в его черной сумке лежали духовые инструменты вроде трубы и свистка, которые он извлекал по тому или иному случаю.

Когда выигрывала его любимая бейсбольная команда, или все смеялись над чьей-то шуткой, или у него просто было хорошее настроение, обычно раздавался свисток. Когда нужно было разрядить накаляющуюся атмосферу ссоры, или его любимая команда проигрывала, или кто-то тихонько плакал — тоже звучал свисток. Трубу же он доставал, когда узнавал, что у кого-то из присутствующих день рождения, или кто-то угадывал в игре «Угадай кота». Звуки медного духового инструмента оглушительно взрывались в маленьком баре.

Большинство клиентов платили Юмэ «вступительный взнос» за почти всегда проигранную игру. Однако не было таких, кто, промахнувшись два-три раза подряд, платил бы за каждую попытку. Это было что-то вроде входного билета. Сложилась негласная традиция: в знак уважения к Юмэ, которая рисовала программу заездов — схему кошачьего семейства, — угощать ее какой-нибудь выпивкой или едой. Поэтому после десяти вечера, когда Юмэ уходила и владелец Исао-сан занимал кухню, желающих играть в «Угадай кота» становилось гораздо меньше, не звучало предложений «выпей чего-нибудь».

В качестве «взноса» Юмэ обычно выбирала пару бокалов лимонного сауэра, а еще жареный перец шишито [45] или жареный рисовый шарик онигири. Казалось бы, она работала без перерыва с подготовки перед открытием и до десяти вечера и могла есть что угодно из рациона для персонала, но, по-моему, она пила и ела только тогда, когда клиенты предлагали ей в качестве оплаты «выбери что хочешь».

Работая на кухне, Юмэ в целом была безэмоциональна. Случаи, когда на ее лице появлялась слабая улыбка, можно было пересчитать по пальцам: когда Ра-сан входил со свистком, когда господин Гранат покачивал бедрами или когда она встречалась взглядом со мной, открывшим стеклянную дверь. Но случай «выбирай что хочешь» был другим. Ее улыбка была не слабой, а всегда отчетливой. В такие моменты глаза Юмэ, возможно, сияли даже ярче, чем глаза Мамэтаро, заглядывающего в бар поверх забора.

На самом деле я ни разу не видел, какое выражение лица было у Юмэ, когда, садясь за еду, она поворачивалась ко всем спиной. Она наклонялась к тарелке и ела, как бы прикрываясь рукой. В ее манерах было что-то ненормальное. Словно она боялась, что у нее отнимут еду. Возникало чувство, будто видишь что-то, что видеть не должен. Поэтому я отводил взгляд, старался не смотреть.

И так делал не только я. Даже Гэта-рок и господин Гранат не заговаривали с ней, пока она сидела спиной, и, казалось, специально не смотрели в сторону кухни. Никто ничего не говорил, но все испытывали схожее чувство и желание проявить тактичность.

Если говорить прямо, часто казалось, что именно Юмэ, каждую ночь усердно работающая с клиентами, выбившимися из колеи обычной жизни, и была самой «сбившейся с пути». В ней было что-то неясное, непонятное: она не смеялась там, где обычно смеялись, реагировала громкими возгласами на совсем неожиданные вещи или мрачно замыкалась в себе. Если подумать, то, как она прятала еду, и то, что она ничего не рассказывала о кошках, было весьма странно. Но меня эти ее особенности если и удивляли, то никогда не вызывали отвращения. Скорее я начал испытывать затруднения как раз потому, что зарождающееся во мне чувство было противоположным отвращению.

Мой наставник, Нагасава-сан, переводил мне каждый месяц соответствующее вознаграждение. У меня даже появилась возможность немного откладывать, а телефон, электричество и газ в квартире перестали быть чем-то вроде удивительного сюрприза раз в несколько месяцев. По утрам после попоек я больше не вздыхал, заглядывая в кошелек.

Но это также означало, что я мог существовать лишь как один из членов группы Нагасавы. Мы с господином Мори и остальными сотрудниками крутились как белки в колесе, поддерживая звезду мира телевизионных сценаристов — Нагасаву-сана. И это распространялось не только на рабочие проекты, но и на всю его жизнь в целом.