Чтение онлайн

«Русская ярмарка», народное гулянье, ставилась на русскую народную музыку. У каждого в «Ярмарке» тоже были сольные номера, она придумывалась как одноактный балет, собранный из разного рода номеров, без сквозного сюжета, но тем не менее как цельное законченное произведение.

«Русская ярмарка» имела шумный, веселый успех, спектакль получился смешной, с забавными приколами и шутками, что стало возможным благодаря высочайшему уровню исполнителей. Я поставила для Игоря Бобрина «Гопак», который потом танцевал Леня Казнаков, уже и не сосчитать, сколько сезонов, а потом — Юра Цымбалюк с ним в очередь. Но «Гопак» остался «фирменным» Лениным номером. Он с таким смаком его исполнял, будто в руках у него горилка и сало. У Бобрина помимо этого тяжелейшего, кстати, номера, коронным стало «Яблочко» с чудесными, очень смешными находками. Юра Овчинников навсегда запомнился «Барыней» и «Цыганочкой». Валянская и Спиридонов блистали в «Питерской». Мы стали развиваться в единственно правильном направлении — отталкиваясь от уникальных спортивных и цирковых возможностей артистов. Шились костюмы, рассчитанные на быстрое переодевание. Они задумывались таким образом: одевается некая основа, а сверху что-то быстро меняется — для меня необычная и тоже очень интересная работа.

Волов благополучно работал директором, но уже назревали какие-то скандалы, я от них держалась в стороне, все силы уходили на работу в спорте. Возникли разногласия у Волова с Овчинниковым, у Овчинникова с Бобриным. К началу склоки коллектив уже имел три спектакля: «Дивертисмент», «И помнит мир спасенный» и «Русская ярмарка». Без всякой натяжки это смело можно назвать репертуаром. Мы уже могли менять номера, что в первый год существования казалось немыслимым и недостижимым. Правда, серьезно никто не болел, не травмировался, слава богу, и замен не требовалось.

С таким репертуаром возникло желание поехать на гастроли за рубеж, тем более что нас стали уже замечать. Появились первые импресарио, понимающие, что «Все звезды» можно не только показывать, но на них будут и смотреть. По-моему, первой страной нашего выезда стала Польша. Для утверждения каждого нового имени требуется время. И в наш первый приезд за границу толпами к нам не валили и буквально двери не ломали. Но зато те, кто пришел, получили огромное удовольствие, с представления уходили они уже нашими зрителями. Какой-никакой, но успех появился, теперь полагалось его развивать. И тут произошел раскол в коллективе.

Юра оказался в больнице, причем надолго, с сильными болями в спине. Тяжелое состояние, беда с позвоночником. Выдающийся доктор Лившиц поднимал его с койки, наверное, в течение полугода. Но коллектив продолжал работать, а Женя Волов начал, как и предупреждала Алла, потихонечку среди ребят сеять смуту — типичная эстрадно-театральная склока. Они неискушенные, ни Игорь, ни Юрка, в подобных делах, кстати и я, естественно, тоже никакого опыта в них не имели. Я умела бороться с начальством в Спорткомитете. Начало конфликта я упустила, так как сидела в Москве, а они ездили по стране. Там, на гастролях, Волов начал проводить какие-то собрания, смещать Юру, заменять его Игорем, вместо того чтобы поддерживать обоих. Мне полагалось заменить его самого и поскорее, но я не очень понимала, что у них там происходит, а Волов в это время объяснял спортсменам-артистам, что Юра как художественный руководитель несостоятелен, хотя эти вопросы совершенно его не касались. Что касается меня, то пока Волов занимал должность директора, я не получала в театре зарплату, что казалось мне немножко странным. Я получала от директора, которого сама привела, 200 рублей за постановку, а с гастролей, хотя там шли все мои номера, мне не отчислялось ни одной копейки. Я не очень-то над этим задумывалась, но однажды со мной долго пообщались профессионалы советской эстрады, после чего сразу показали мне на голову, советуя немножко полечиться. Меня же тогда не волновали меркантильные соображения, мне хотелось ставить, ставить, ставить, продумывать дальше программы, подбирать музыку.

И все это, еще раз замечу, для меня параллельно основной работе. А основная — это Бестемьянова и Букин, и главная цель — Олимпийские игры. Наташа и Андрей — моя самая дорогая пара, моя жизнь и моя судьба, моя песня и моя любовь. Я была так закручена, что меня уже не хватало на скандал в коллективе, не говоря уже о вопросе по поводу моей зарплаты. Я пыталась возникший пожар погасить, но Женя успел провести, как он считал, определяющее собрание, где шесть артистов из одиннадцати проголосовали за замену Овчинникова на Бобрина и, кажется, пять — за сохранение Овчинникова. Игорь приехал ко мне домой с вопросом, буду ли я у них художественным руководителем? Я сказала, что готова стать и директором, и художественным руководителем, кем они хотят… я не помню уже деталей, так все было ужасно… только бы не разрушить коллектив. Полагалось срочно склеить все обратно, но ничего не получалось, артисты разбрелись. И я решила остаться с пятеркой тех, кто голосовал против Игоря. С Юрой мы были близкими людьми чуть ли не с детства и предать нашу дружбу я не могла. Ужасное время, тяжелые дни. Прежде всего мой выбор повлиял на отношения с Наташей, о чем я не могла не горевать, так как была безумно к ней привязана. Не хватило у меня тогда времени и, наверное, ума каким-то образом ансамбль сохранить. Я сначала пыталась что-то сделать, потом обозлилась; отсутствие времени не позволяло соревноваться с Женей Воловым в интригах, но главное, я совершенно не была к этому расположена. Так образовалось два коллектива.

У нас, как в разделившемся в то время МХАТе, тоже получились женский и мужской театры. Женя Волов ушел директорствовать к Бобрину, мы с Юрой остались вместе, Юра опять получил должность директора, я стала художественным руководителем «Всех звезд». Труппы, состоящей из пяти человек. Насколько мне известно, позже уже у Игоря Волов также устраивал какие-то разборки.

На дворе стояла весна, теперь уже весна 1987-го, и я опять, как три года назад, начала строить коллектив. Я созвонилась с Валерой Левушкиным, предложила ему объединиться. Левушкин вел чудесную программу со своим ансамблем «Бим-Бом». А к оставшимся пяти артистам я стала добирать новых. Пять — это Гаранина, Завозин, Валянская, Спиридонов и Овчинников. Тогда же пришли и Леня Казнаков, и Крыканова — Шпильман. С Леней связан прекрасный отрезок моей жизни, поэтому мне кажется, что он с самого начала участвовал в создании труппы. Леня вначале выглядел каким-то замухрышкой, а вырос в матерого актера. Игорь Шпильман, кстати, сейчас работает ведущим тренером Америки по спортивным танцам. Труппа все увеличивалась и увеличивалась. Пришла танцевальная пара Чайковской — Воложинская со Свиньиным, и я им тоже стала делать новые номера. Работа с Воложинской и Свиньиным стоит отдельного разговора, потому что я их считаю выдающимися исполнителями. Позже, когда многое изменилось, а ансамбль стал театром, я всегда говорила: пока у меня есть Воложинская, Валянская, а потом еще и пара Пестова — Акбаров, у меня есть театр. Потом к нам пришли Ирина Жук и Олег Петров, Светлана Ляпина и Георгий Сур — уже мои ученики. Все четверо актерски талантливые, трудолюбивые, но не достигшие главных вершин в спорте, зато желающие каждый день выступать. Ребята с настоящим, глубоким талантом. Вот такой стала наша бригада, когда мы начали совместные выступления с «Бим-Бомом».

С такой маленькой компашкой трудно было давать целое представление, требовалось с кем-то объединиться. Мы построили программу таким образом: «Бим-Бом» играет, ребята танцуют под их музыку. Отдельно — наши номера, отдельно — их. Сквозного действия никакого, но общее направление — веселье со сцены должно перетекать на лед, со льда в зал. Они играли, мы танцевали, они пели, мы брали микрофоны и тоже подпевали, иногда поднимаясь на сцену. Получилась довольно забавная штука, «Бим-Бом» работал в маленьких клубах, а Валере хотелось выйти на большие залы, ему нужен был Дворец спорта, никак не меньше (от этого сильно зависела зарплата его артистов), а мне хотелось только одного — продержаться.

Тогда полагалось любую программу предъявлять на сдачу худсовету, в нашем случае Московской областной филармонии, по-моему, «Бим-Бом» был к ней приписан. Собрался художественный совет принимать наш спектакль. Но мне пришлось больше рассказывать, чем показывать. Дело в том, что на репетиции Юра пробил коньком себе ногу. Мой дружок травмировался в первом же моем номере после распада труппы. Танец назывался «Балет, балет, балет», он был поставлен на песню Пугачевой, которая исполняла ее так пронзительно, что, когда я ее слушала, у меня ассоциативно, внутренне рождалось то же чувство, что и на просмотре балетного спектакля. Я не могу дальше ничего объяснить, но вот этим голосом, этим трепетом каким-то, я не знаю чем, но, конечно, прежде всего талантом своим невероятным, она так пела свой «Балет», что я немедленно захотела поставить танец на эту песню. Не музыку, а именно песню. Что я и сделала — на две оставшиеся у меня пары и Юру. Получился замечательный номер, который, если показать его сейчас, а прошло уже 15 лет, он имел бы такой же успех. Может быть, только почувствовав уверенность после этого номера, я взялась за «Болеро»?

Но прежде всего с «Балетом» и еще с массой всяких других танцевальных номеров мы с «Бим-Бомом» поехали — я была свободна — вместе на гастроли, по-моему, в Томск. Моисей Миронович Мучник, директор томского Дворца спорта, нас туда позвал, как на испытания.

Но сперва мы устроили премьеру совместного концерта, конечно же во Дворце спорта в «Лужниках». Анна Ильинична Синилкина вновь пустила нас к себе во Дворец, где билеты были проданы все без остатка, только углы, где выгородили сцену, оставались свободными. А полный Дворец спорта вмещает 12 тысяч зрителей. И я, из самых лучших побуждений, пригласила Аллу, потому что знала — на ее песню я поставила очень хороший номер, и мне хотелось ей его показать. Я не особо прислушивалась к тому, что пел «Бим-Бом», а они в основном пародировали ее репертуар. Я никак не могла себе представить, что она может так бурно реагировать, что она так не любит пародий на себя. Это не мешало бы учитывать, но у меня никакого опыта общения с выдающимися звездами эстрады, кроме как с ней, не было, но ведь именно она мне помогла, давала советы, приходила ко мне в дом. Я ее очень любила и люблю по-прежнему как певицу, как нашу самую яркую звезду, перед чьим талантом я преклоняюсь. И новые ее песни я обожаю. У меня всегда в машине ее записи, и когда я прожила первых два тяжелых года в Америке, Пугачева незримо рядом со мной находилась все время.

…Она приехала во Дворец, как королева, дождалась, когда погасят свет и в сопровождении Евгения Болдина и Ильи Резника прошествовала на свои места. В зале все встали, все двенадцать тысяч, и начали ей аплодировать. Все равно Пугачеву даже в темноте люди сразу же увидят. Наконец зал на нее насмотрелся, все сели, начался концерт. И тут же я услышала свист и какой-то шум в ее ложе. Номер «Балет» стоял по программе в самом конце, и, приглашая ее, я сказала: «Ты не приходи сразу, потому что тебе будет неинтересно смотреть весь концерт. Приходи к восьми часам, ко второму отделению». Так вот сама же Пугачева начала свистеть, а я сначала и не поняла, кто там безобразничает.

Я стояла внизу, в проходе около льда. Я всегда стояла там около стеклянной будки, где сидят звуковики, пока идет спектакль, мало ли что может случиться, чтобы раз — и сразу за кулисы. Но нарастает шум на трибуне, бежит ко мне Синилкина, за ней бежит ее заместитель Антон: «Анна Ильинична, Анна Ильинична, там Пугачева скандалит». Мне нужно срочно принимать какое-то решение, я уже сама вижу, что Алла хочет выйти на лед, как раз с того угла, где я стою. Нас с Синилкиной не видно, в проходе полная темнота. А с углов выскакивали пары, и сцена была устроена таким образом, что в этих же углах еще и находились встроенные лестницы, потому что во время действия мои артисты поднимались со льда на сцену, Алла хочет пройти именно туда. Но я ринулась ей навстречу, я тоже крепенькая, и встала стеной. Тут поменялась музыка, а она пробует, как ей выйти в туфлях на лед, это же непросто, тем более надо пройти полтора-два метра до лесенки. Я понимаю, что она хочет подняться на сцену.