Чтение онлайн

Я встретилась с Мариночкой, которая только родила ребеночка, и говорю ей: «Ну что ты тут сидишь?» В спорте Вероника Першина была партнершей Акбарова, а Пестова каталась в паре со Станиславом Леоновичем. Першина с Акбаровым работали у меня, Леонович стал тренером, занимался с Гордеевой и Гриньковым — тогда еще совсем детьми, — а Марина одна сидела в Москве. Я говорю: «Муж работает, и ты к нам причаливай». Она: «Татьяна Анатольевна, родненькая, я же не каталась шесть лет, у меня ноги трясутся, я даже не представляю, как на лед выйти?» — «Такой талант и пропадает! Я для тебя все сделаю, я тебя научу в театре работать». Марина действительно светлый талант, позже она не раз это доказывала. А тогда я ей сказала: «Ты начинай кататься понемногу. Ребеночка пусть соседи часик покачают, но, главное, каждый день приходи на стадион Юных пионеров. Пока мы в Австралии, постарайся войти в форму. Марату пока ничего говорить не будем, но ему без тебя тяжело. Тебе нужно у нас работать». — «А как же ребенок?» — «Ребеночка будем возить с собой, как возят все цирковые, будем качать в автобусах, в поездах, в самолетах».

Так и выросла Анжелка Акбарова у нас на руках. А из Марины получилась потрясающая актриса и чудесная мама. Мне кажется, она никогда не спала. Уже не один спектакль мы выпустили с ней в театре, как я встречаю ее, она идет навстречу и плачет. Спрашиваю: «Мусечка, что случилось?» Она отвечает: «Ничего. Я просто устала». Ребенок на ней, муж на ней, а она ведущая актриса, ей надо выкладываться без остатка. Ведущие, они потому и ведущие, что ничего лишнего себе позволить не могут.

Она никогда не присутствовала на банкетах, потому что пока укачает Анжелку, сама с ней заснет. Иногда она выползала в двенадцать — в полпервого ночи, полумертвая. Но выносливость у нее феноменальная, воспитанная еще Жуком, да, наверное, и просто от всей нашей жизни. Они, вся четверка — Пестова, Першина, Леонович, Акбаров — приехали в ЦСКА из Свердловска, жили даже по тем меркам в ужасных условиях, полуголодные и полухолодные, неодетые и необутые, и в жару и в мороз — тяжелейшие тренировки с раннего утра до поздней ночи. Такой у нас спорт, впрочем, других условий и не предполагалось. Но мы, тренеры, хотели, чтобы они сверкали звездами, и, не жалея ни себя, ни их, лепили из них чемпионов.

После того как я сделала «Кармен», «Все звезды» поехали на гастроли в Сибирь, и там состоялась премьера. С того дня прошло лет десять, но каждый раз, сколько бы я ни смотрела «Кармен», вот сейчас включаю видеомагнитофон, и тут же бежит мороз по коже. Я так счастлива, что этим спектаклем смогла открыть талант Воложинской. Ольга дальше исполняла много разных ролей, но «Кармен» — постоянная наша козырная карта. «Кармен» и «Половецкие пляски». Они уже были сделаны на блистательных Инну Валянскую с Валерием Спиридоновым и Леню Казнакова. «Болеро» я поставила на все пять ведущих пар ансамбля и на Юру Овчинникова в главной роли. Я старалась, чтобы каждый исполнитель получил свой спектакль, чтобы у них не пропадал интерес к работе, чтобы у всех имелась возможность тянуться вверх и в голову брать высокие задачи искусства, а не нашу тяжелую бытовуху, с которой мы сталкивались каждый день.

Работать с Ольгой я любила, приятно иметь дело с профессионалами. Она мне ни на кого посмотреть не давала, я злилась, но в то же время ее «эгоизм» ценила. Потому что это истинная творческая жадность. Она меня ревновала, она устраивала так, чтобы я всегда смотрела на нее, где бы она ни кружилась, в любой части катка. Оля, как никто, умела, в хорошем смысле этого слова, «тянуть одеяло на себя». Злилась вся труппа, но я Олю понимала.

Когда балет «Кармен» окончательно сложился, мы отправились на гастроли в Швейцарию, потом вновь во Францию. И, наконец, через полгода после Австралии, открыли новый сезон, сезон 1990 года, в Америке.

Могилевский при моей поддержке переименован ансамбль в театр. В Лужниках у нас появился офис. Нам помогал молодой генеральный директор Центрального стадиона Владимир Владимирович Алешин и, как всегда, поддерживала Анна Ильинична Синилкина. Офис Могилевского — это комната, холодная, как погреб, потому что во Дворце спорта огромные окна, но все равно свой угол. Сеня сразу начал в нем организовывать пошивочный цех, нам нужны были свои костюмы. Работал у нас администратором Александр Гордеев, папа Кати Гордеевой, которого я привезла еще в Австралию на последний месяц гастролей. Я пригласила в театр Валентину Алексеевну Сырчину, свою подругу из Дома моделей спортивной одежды, которая шила платья еще для моих спортсменов. Валя набрала себе нескольких помощников, но кроила только она сама. Я попросила у Анны для цеха еще одну большую комнату во Дворце — Ленинский уголок, кстати. Что такое наши мастерские? Это два стола и новые швейные машинки, которые я тащила то ли из Австралии, то ли из Новой Зеландии. Кто-то отвел меня там в специальный портняжный секонд-хэнд, где я приобрела оверлок и две машинки. Из Австралии мною был вывезен и материал на костюмы, я ходила, днями искала рулоны недорогой ткани. Не знаю, сколько метров я перетаскала на своем горбу, думаю, что в общей сложности не меньше трехсот, а может, и больше. Перла через весь город, как где что увижу — хватаю и несу в гостиницу. Я грузила эти рулоны в багаж не от жадности, в Москве уже ничего невозможно было не то что купить, а даже достать, как обычно мы говорили. Только настоящий крепдешин и остался в продаже. А я покупала немнущиеся шифоны и эластичные материалы. Все эти шифоны и эластики я перетаскала на своей больной спине, своими больными руками, сначала в отель, потом я лично их сдавала в багаж. Первые мои рулоны путешествовали из Австралии, вторые из Америки, на третий год они ехали из Англии. Таким образом я собрала в театре большой запас материи, к тому же еще и гладильные машинки подкупила. Могилевский приобрел точильные станки для коньков, лазерные аппараты для физиотерапии.

Мы с Сеней с самого начала подружились, я ему абсолютно доверяла, хотя он совсем по-другому действовал, нежели я представляла себе. Мне казалось, что прежде всего необходимо все, что можно, захватить, а главное — скорее, скорее, скорее! Я плохо понимала, что такое бюджет и бухгалтерия. А если честно сказать, вообще ничего в этом не понимала. Оттого и происходили между нами постоянные скандалы, но без злости, по-доброму. Со мной, в общем, можно работать. Я понимала, что Могилевский человек умный и профессиональный, помнила, что обещала в его проблемы не влезать, и как могла, держалась. С той поры прошло уже лет десять. Сеня по-прежнему мой дорогой друг. Я знаю, что всегда могу на него опереться. Он живет сейчас в США в трех часах езды от моей работы, и я нередко приезжаю к нему.

Когда-то давным-давно я написала короткую новеллу, которая называлась «Взгляд из-за бортика». В ней я рассказывала о том, как смотрю на своих спортсменов, стоя на катке у борта. В театре бортика у меня не стало. Теперь уже я смотрела на своих артистов из зала, хотя они, как и спортсмены, тоже стояли на коньках. И тут я выяснила, что испытываю совсем другие ощущения. Нет той степени риска, потому что все уже миллион раз отшлифовано и отрепетировано, уже не три-четыре старта за год, а сотни выступлений. Никто не должен упасть, но даже падение, если оно паче чаяния случится, не может сломать спектакль (если вдруг кто-то упадет, то всегда потом подходил ко мне и просил прощения). Волнение начиналось не из-за оценки, а из-за того, как примут? Ждешь реакции зрителей на определенные места в спектакле, где ты рассчитывала, что люди должны смеяться или должны аплодировать или плакать. А если в зале гробовая тишина? Как поведет себя публика, ты же не знаешь? Какие будут аплодисменты и сколько их будет? Сидя в зале, я без конца это взвешиваю. Что я сама увижу на спектакле? Я ни одного их выступления, если находилась вместе с театром на гастролях, никогда не пропускала. Я переставала смотреть свой балет только тогда, когда нацеливалась на следующую работу, на новую постановку. Я переключалась на другую музыку, и прежняя меня отвлекала. Я знала, что мои артисты обожают, когда «Татьяна в театре». Боятся, но обожают. Они, если я в зале, работают на меня, а кто же еще для них самый строгий и любимый зритель?

У бортика я всегда имела пусть на пять минут, но свою точку. А в зале я люблю, когда нет свободного места и мне надо стоять. Нет ничего лучше, чем стоять опершись о стенку, — это означает, что все билеты проданы. И на своих уже не столь резвых ногах я могла стоять и стояла и по два с половиной, и по три часа, но, честно говоря, можно стоять сколько угодно. Игорь Александрович Моисеев на своих спектаклях никогда не садился, он и в девяносто всегда стоял в проходе.

Изменилось и чувство зала. В спорте и в театре — разные ощущения зала, который дышит за спиной. В спорте я на него не обращала внимания, все сконцентрировано на том, как спортсмены катаются. А здесь я все время слушаю зал, очень внимательно слушаю. Забрало или не забрало их действо? Зал каждый день разный, но и спектаклей одинаковых не бывает. Каждый раз он немножко другой, и я это тоже сразу ощущаю. Энергетика, идущая со сцены, сразу определяет уровень восприятия спектакля. Есть в моем деле какая-то метафизика. Откуда что идет, какие волны? Но они действительно есть. Почему ты сразу понимаешь — это всерьез или это обман. Если всерьез разыгрываются и трагедии, и скандалы, и драки, тебя сразу захватывает. Если наигранно — нет.

В 1990 году мы поехали в Америку. Там наши шестимесячные гастроли организовала одна известная в ледовых шоу фирма. Тяжелые, изматывающие переезды. Мы мотались по Штатам в автобусах, в них же в дороге и спали. Ребятам приходилось нелегко: каждый день новый город. В этой фирме прежде работали свои труппы, но сейчас их нет. Старинная компания, устраивающая десятки гастролей в стране. Они-то и занимались представлением «Торвилл — Дин энд Рашн Олл старз». Я спорила, страдала насчет величины букв «рашн олл старз» на афише. Я не давала покоя буквально никому, за каждый сантиметр слова я боролась до последней капли крови. Зрители приходили, конечно, на Торвилл — Дина, а уходили, как мне казалось, унося в своих душах «Олл старз» — «Все звезды». Мы очень старались. Наша программа сначала была выстрадана, а потом и выстроена. У нас не было громких имен, во всяком случае таких, как Торвилл и Дин, но мы работали на очень высоком уровне. К тому же Торвилл — Дин в Америке не так популярны, как в Англии и в Австралии, хотя они и провели там не одно турне. Но американцы любят американцев, в отличие от русских, которые испокон веков преклоняются перед иностранцами. Народу собиралось на представлениях немного, от пяти до восьми тысяч, поэтому импресарио провели большое совещание, куда пригласили меня и Могилевского. Дин отказался от своей доли прибыли ради того, чтобы довести гастроли до конца. Дворцы же в Штатах огромные, двадцатитысячники, а дело наше новое, нераскрученное, тем более то, что мы показывали, они еще не видели, до нас так еще никогда никто не выступал, а зритель подобных шоу любит привычные образы. Поэтому не всегда даже ползала собиралось. Двадцатитысячник вообще тяжело заполнить — это удается только Тому Коллинзу, у которого в шоу выступают все олимпийские звезды, буквально все. Тридцать человек, и все тридцать — чемпионы. Теперь есть еще один подобный коллектив, в нем, кстати, работают Катя Гордеева и Илюша Кулик, он называется «Старз он айс» — «Звезды на льду», принадлежащий крупнейшей корпорации IMG, имеющей возможность своих звезд раскручивать.

Мы начали свои выступления зимой, в самое неудобное время, сразу после Рождества, когда люди от праздников отдыхают. Но гастроли шли бодро, пусть и не собирая огромных залов. У нас состоялись прекрасные премьеры. Мы работали в «Мэдисон Сквер-гарден» — главном зале Америки. Мы работали в Голливуде, в голливудском театре. Вот там мы имели огромный успех, хотя в этот театр наша постоянная программа не вписывалась. Для «Египта» там оказалась слишком маленькая площадка. Дин не смог так разложить спектакль, чтобы он уместился на «пятачке», и тогда мне было предложено, поставив меня в известность за 24 часа, показать премьеру «Кармен». Опять же я по-пионерски ответила: «Всегда готовы!» Однако мы уже несколько месяцев гастролировали по Америке, а это значит, ребята давно не прокатывали спектакль. Тем не менее тут же принялись гладить юбки, которые достали из багажа, пока артисты репетировали, вспоминали свои мизансцены. Кстати, в Америке возникла еще одна проблема, связанная с авторскими правами Фила Гласса, на музыку которого Дин и поставил этот «Египет». Англичане, похоже, не купили права, поскольку и в дальнейшем «Египет» заменялся на «Кармен». И хотя замена спектаклей происходила буквально на ходу, мы никого не подвели и этим, безусловно, подкупили импресарио. Прежде всего, у него не требовали дополнительных денег, во-вторых, — это выглядело настоящим чудом — задень восстановили спектакль, к которому ноги не прикасались полгода. Восстановили почти без репетиций. Но все катались на полном пределе, «Кармен» для труппы — функционально тяжелый спектакль. К тому же он добавил ребятам лишней работы. Тем не менее до конца тура они выходили с «Кармен», и таким образом я смогла показать американцам наш ледовый балет во всей его красе.

Появились хорошие рецензии. Главная — в «Нью-Йорк таймс» по поводу «Половецких плясок», эти рецензии писала Анна Кисельгоф, ведущий балетный критик газеты, а значит — США. Кисельгоф проработала в «Нью-Йорк таймс», наверное, с того дня, как в Новый Свет привезли классический танец. Любое ее высказывание висит на доске объявлений во всех балетных театрах Америки. Только и слышишь: это сказала Кисельгоф, это написала Кисельгоф. Сама же Анна оказалась очень милой женщиной, с которой я познакомилась, конечно, после ее рецензии. Я ей позвонила, у нее русская мама, мы могли объясняться и неожиданно подружились. Анна была настолько любезной, что брала меня с собой в театр. У нее, как у ведущего критика, есть постоянное приглашение. Мы ходили с ней на Нью-Йоркский фестиваль балета, и она мне советовала, что стоит посмотреть, а что можно и пропустить. Я специально осталась в Нью-Йорке, чтобы поглядеть на авангард, моталась, как савраска, целую неделю, чтобы увидеть новое, впитать его в себя, понять, в каком направлении работать дальше. Анна мне помогла разобраться, куда идти, без нее я бы попала только на то, что сверху лежит, что имеет большие афиши. А маленький театр, где зрителей всего полсотни, я бы вряд ли вообще смогла найти. Я ей звонила, и она меня направляла туда, где, по ее мнению, мне должно быть интересно. Я благодарна Анне за добрую помощь. Но прежде всего мне было приятно, что она высоко оценила «Половецкие пляски». Я впервые почувствовала, как ждут на Бродвее после премьеры «Нью-Йорк таймс», когда застала там на гастролях «Современник», и видела, что Галина Борисовна Волчек плачет еще до того, как газета выходит, впрочем, никто в театре всю эту ночь не спит. Я не настолько оказалась подвержена таким страданиям по поводу «Нью-Йорк таймс», но утром, когда ко мне прибежали и сказали, что в «Таймс» о нас есть рецензия и, более того, нас в ней хвалят, я вдруг почувствовала, что взбудоражена этим событием.