Чтение онлайн

–  Пущай трошки еще погавкает, - с усмешкой вымолвил он.

Урядник прямо поглядел на Виктора, выдавил из груди гулкий рычащий звук, словно выражавший вопрос: "Что с тобой делать?", и, отвернув длинную захлюстанную полу шинели, достал из кармана шаровар кисет.

–  Обыскали? - спросил он, закручивая цигарку. У Виктора был "стеер".

–  А чего обыскивать? - сказал понизовец - Возрастом еще не вышел. К есаулу надеть вести.

–  Зараз обыщем, - сказал верховец, не собираясь давать поблажки.

И нашел пистолет.

–  Давай, паря, ставай сюды. - Урядник махнул рукой, показывая на забрызганную стену кочегарки, и сказал верховцу: - Облегчи его.

Казак потянул ремень винтовки. Виктор толкнул урядника и побежал. За ним кинулась погоня, затопали сапоги. "Успеть, успеть!" - билось в голове. Угол дома, какие-то надписи углем на стене. Успел? Завернул, теперь хоть не выстрелят. А куда теперь? Здание конторы, двор, ворота. Там несколько казаков в длинных шинелях. Все смотрят. Он остановился, повернул к мастерским. И возле подъемника казаки!

Виктор метнулся обратно. Из-за кочегарки выскочили казаки, впереди бежал широколобый верховец с винтовкой. Весь ужас сосредоточился в этом нацеленном человеке, и Виктор кинулся от него к зданию конторы.

Неожиданно возле конторы появилась коляска-баянка с бородатым Ильей на козлах. И женщина в черной шубке и белом платке. Нина! Откуда? С казаками?

–  Господин есаул, это мой штейгер. Оставьте его.

Нина, Господи, неужели?

Розовое с мороза, усатое лицо офицера с маленьким блестящим пенсне на переносице.

–  Господин есаул! Хоронился в кочегарке. Хотел убечь. Дозвольте увести. - Верховец настиг жертву.

–  Я разберусь, ступай, - сказал офицер, отправляя казака.

Верховец нахмурился, весь подобрался и смотрел то на Виктора, то на есаула. Подбежавшие казаки молчали.

–  Не хочешь отпускать? - усмехнулся есаул. - Отпусти, отпусти. Зеленый еще парнишка. Ты себе матерых добудешь.

–  Я-то добуду! - сердито вымолвил казак. - За мной дело не станет.

–  Садись в баянку, - сказала Нина Виктору. Он залез к Илье, прижал руки к животу и согнулся, ни на кого не глядя. Его трясло. Он кусал губу, его подбородок дрожал.

–  Зеленый, чего там! - вымолвил кто-то из казаков. - Пущай трошки поживет.

Виктору казалось, что сейчас его сорвут с козел, потащат к кочегарке, где собака лижет кровь убитых, и там убьют. И одновременно с этим обжигало: нет, уже не убьют!

2

Анна Дионисовна слышала бой на шахте, думала о сыне и муже. Она страшилась казацкого пришествия и объявленного Донским правительством военного положения, но еще больше ее пугало безвластие и разгул простонародной вольницы.

Она механически читала "Живые помощи":

–  "Не убоящихся от страха ночного и от страха и беса полуденного... сохранить тя во всех путях твоих... скорби возьму его..."

Молитва обволакивала душу надеждой и отвлекала. Анна Дионисовна разложила карты: Виктору легло все черное - дальняя дорога, потери, какие-то военные люди и иностранцы; выпала, но, к счастью, сразу отошла в сторону трефовая восьмерка, обозначавшая могилу.

Москалю выпадало хорошее.

До Анны Дионисовны донесся стук в двери, и она окликнула :

–  Кто там? Витя?

Никто не отозвался. Она вышла в коридор и сени. Входная дверь чуть приоткрыта. С улицы дует холодом. Анна Дионисовна выглянула на крыльцо, увидела прислугу с цебаркой, идущую к сараю.

Небо над поселком низкое, пахнет угольным дымом.

Донеслась казачья провожальная песня. Несколько сильных голосов дружно вели:

Ой, да разродимая ты моя сторонка,

Ой, да не увижу больше я тебя.

Голоса пели слаженно, привычно, и только один высокий молодой голос выбивался из строя и не пел, по-настоящему горевал.

Она знала песню, и сразу перед ней встал летний день на станции Никитовка, когда она видела поезд с казачками.

Ой, да не увижу, голос не услышу,

Ой, да звук на зорьке в саду соловья!

Пение уезжающих на фронт было похоже на заклинание и задело сердце Анны Дионисовны. Особенно сильно прозвучали слова прощания:

Ой, да не печалься, родная мамаша,

Ой, да не печалься да ты обо мне...

И за этими словами утешения следовали другие слова, другая мысль уже оторванных от родного и перешедших черту обычной жизни людей.

Анна Дионисовна не уходила с крыльца и жадно слушала песню.

–  Ой, да неужели... - взвился высокий голос.

–  Да нас одиноких, - подхватили остальные. - Ой, да убивают, ой, да на войне!

Да, это была та самая провожальная казачья, и пели ее те, кто пришел в поселок воевать.

Анна Дионисовна прикрыла плечи ладонями и почувствовала пронизывающий холод.

Прислуга Леська бежала с цебаркой угля. На ее крепких щиколотках болтались черные чуни.

–  Двери надо закрывать, раззява, весь дом выстудила! - сказала Анна Дионисовна.

–  Да все обойдется, не мучайтесь, - ответила Леська.

Анна Дионисовна почувствовала, что переворачивается и тонет семейный мир, который она прежде никогда особенно не ценила. "Революция, - подумала Анна Дионисовна. - Я дворянка. Мои предки опирались на незыблемые законы, на царя, Бога, семью. Это было служение долгу. А я вместо родины хотела верить в народ, земство, электричество. Если б можно совместить Бога и электричество!"

Она догадывалась, что наступает что-то страшное, от чего она не сможет уберечься, и потому домашняя крепость, семья, теперь показалась ей единственной защитой.

Первым пришел Миколка, сын хуторской работницы Павлы. Он укрывался от казаков на лесном складе, окоченел и был не в силах рассказать что-то связное, только говорил, что побито множество и что видел, как Виктор уезжал на коляске с самой Григоровой. Выпив водки и чаю, он отогрелся, стал рассказывать об обороне рудника и вдруг, проникнувшись доверием к Анне Дионисовне, заявил, что Виктор предал шахтеров. Как предал? Что он сделал? Этого Миколка не говорил. Он твердил, что других расстреливали, но Виктора отпустили.