Чтение онлайн

— Кацуко молчит, — заговорила О-Танэ, принимаясь за работу. — Полицейскому, который ее допрашивал, она призналась лишь в том, что стащила кухонный нож в рыб­ной лавке и пырнула этим ножом О-Кабэ. Сколько поли­цейский ни пытался выяснить причины, толкнувшие ее на преступление, Кацуко больше не сказала ни слова. Я тоже пробовала расспросить Кацуко, узнать, не обидел ли ее кто-нибудь, убеждала ее не упорствовать, ведь ей всего пятнад­цать лет и приговор не будет очень жестоким, но она молча­ла.

— Дело ясное, — перебил ее Кёта. — Этот парень обрюхатил девчонку — вот ей и стыдно признаться. Было бы что другое, она сразу бы рассказала.

О-Танэ молча слушала мужа, чересчур горячо настаи­вавшего на своей версии.

— Учти, если будут вызывать в полицию, меня это дело не касается. Кацуко не моя племянница, а твоя, — заклю­чил Кёта и отвернулся.

Допрос Кацуко пока не давал результатов. Все попытки выяснить причину преступления ни к чему не приводили.

— Противная девчонка, — пожаловался допрашива­ющий Кацуко полицейский инспектор. — Молчит, словно воды в рот набрала. А то вдруг начинает скалить зубы — вроде бы смеется. А присмотришься — нет, не смеется. Бывает, раздразнишь обезьяну, а она в ответ зубы скалит — злится. А здесь не поймешь — то ли смеется, то ли злится. Глянешь на этот оскал — и оторопь берет. До чего же неприятная девица!

О-Кабэ, к счастью, остался жив. Лезвие ножа прошло совсем рядом с сердцем, но не задело его, и теперь О-Кабэ быстро поправлялся.

— Не могу понять, почему Кацуко так поступила, — говорил он О-Танэ. — Она мне нравилась. Я жалел ее, угощал пирожками, и иногда мы вместе ходили поклониться Мёкэнсаме [80] .

О-Кабэ и в самом деле часто защищал Кацуко от обид­чиков, ему не нравилось, когда ее обзывали уродиной. Кацуко, видно, тоже нравился О-Кабэ. Когда он угощал ее пирожками, она радостно улыбалась и всегда с удоволь­ствием принимала его приглашение пойти к Мёкэнсама, а по дороге даже разговаривала с ним.

— Наверное, Кацуко ранила меня по ошибке, иначе и быть не может, — рассуждал О-Кабэ. — Я не сержусь и готов сделать все, чтобы снять с нее вину. А раз я не считаю Кацуко виновной, значит, ее не за что и наказывать. Не правда ли?

Когда О-Танэ передала Кёте свой разговор с мальчиком, тот воскликнул:

— Так я и думал! Чувствует, прохвост, что нашкодил, вот и оправдывается. Где это видано, чтобы человек, кото­рого без всякой причины чуть не убили, стал бы так гово­рить: не за что, мол, наказывать! Да ведь тем самым он прямо-таки признает свою вину. Каков наглец, а ведь сопляк еще!

Надомная работа почти не оставляла О-Танэ свободного времени. Все же она успевала побывать и в лавке Исэмаса, и в полиции, и в больнице.

О-Танэ отправила письмо Канаэ, в котором в общих чер­тах описала ситуацию и попросила денег на лечение О-Кабэ. О-Танэ пыталась также добиться у полицейского инспектора разрешения забрать Кацуко домой, но пока ее попытки не увенчались успехом — упорное молчание девочки производило в полиции неблагоприятное впечатле­ние.

Однажды, в который раз вернувшись ни с чем из поли­ции, О-Танэ сообщила Кёте, что человек, вступивший в связь с девушкой, не достигшей совершеннолетия, может быть обвинен в изнасиловании. Так ей сказал полицейский инспектор.

— Это верно, — пробормотал Кёта, позевывая. — И если мы, родители Кацуко, как это записано в книге посе­мейных записей, подадим на этого парня в суд, его, само собой, обвинят в изнасиловании.

— Инспектор велел тебе явиться в полицию, — мед­ленно произнесла О-Танэ, приступая к своей обычной рабо­те. — Он сказал, что за неявку тебе грозит наказание.

— Меня? В полицию?! С какой стати? — возмутился Кёта, подозрительно вглядываясь в лицо О-Танэ.

— Кацуко о чем-то рассказала полицейскому инспекто­ру-

— А при чем тут я?

— Не знаю, — ответила О-Танэ, не прерывая рабо­ты. — Когда Кацуко узнала, что О-Кабэ остался жив, она согласилась дать показания. Вот инспектор и потребовал вызвать тебя.

— Какой вздор! Не знаю, что уж наплела эта испорчен­ная девчонка! Я всегда подозревал: когда-нибудь эта небла­годарная дрянь обязательно меня укусит, как собака кусает вскормившего ее хозяина.

Продолжая выполнять привычную работу, О-Танэ пере­вела взгляд на Кёту. Должно быть, ее удивило, что он так яростно поносил Кацуко. Однако лицо ее оставалось совер­шенно бесстрастным, словно окаменевшим.

— Вздор, вздор, конечно же, все это чепуха! И разве можно что-либо доказать?! — раздраженно выкрикивал Кёта.

— Кацуко солгала? — тихо спросила О-Танэ.

— Разве не ясно? Иначе зачем бы им вызывать меня в полицию! — продолжал вопить Кёта. — Мы воспитали эту чертовку, как родное дитя, а она отвечает нам черной неблагодарностью. Да она хуже скотины, подлая тварь!.. Ничего... У них нет никаких доказательств, никаких!

На следующее утро, допив оставшееся сакэ, Кёта ушел из дому, но в полиции так и не появился. Он обошел посред­ников, снабжавших работой его жену, выпросил у них аванс и исчез.

За лечение О-Кабэ заплатила Канаэ. Как-то она появи­лась в доме Кёты, разодетая в пух и прах, расселась и приня­лась чесать язык. На этот раз мишенью был Кёта. По-види­мому, он и у нее пытался выманить деньги.

— Но меня не проведешь! Я сразу поняла: что-то здесь не так, — тараторила Канаэ, горделиво вздернув носик. — У труса все на лице написано. А у него было такое лицо, такое лицо, словно ему предстоит бежать сотню миль в ботинках, надетых не на ту ногу. Я сразу смекнула: дело нечисто. Не дала ему ни гроша — и адиос [81] !

Наговорившись всласть, но не обмолвившись ни словом о Кацуко, Канаэ оставила деньги и удалилась.

Кацуко вернулась домой спустя три месяца. И сразу при­нялась за работу, словно ничего не произошло. С теткой она вела себя как обычно — не поблагодарила ее и не изви­нилась. И даже не поинтересовалась, куда девался Кета. Соседские дети, получив строгий наказ от родителей, пере­стали обзывать Кацуко уродиной и испуганно сторонились, когда она проходила по улице.

Кацуко так никому и не рассказала о том, кто надругался над ней и почему она пырнула ножом О-Кабэ. Похоже, девочка кое в чем все же призналась полицейскому инспек­тору, но, сохраняя служебную тайну, он ни с кем этим не поделился, и дело, как говорится, кануло в мрак неизвест­ности.

С той поры, как исчез Кета, отпала нужда покупать сакэ в лавке Исэмаса. А за соевым соусом и мисо Кацуко ходила в другую лавку, где они стоили дешевле.

О-Кабэ поправился и вышел из больницы, но О-Танэ сочла за лучшее не сообщать об этом Кацуко. Сама же девочка делала вид, будто разговоры об О-Кабэ ее вовсе не интересуют.

Но однажды, когда Кацуко возвращалась с покупками домой, О-Кабэ окликнул ее. На нем были шерстяные брюки и свитер, поверх — передник с изображением рекламы сакэ, на ногах — короткие резиновые сапоги.