Чтение онлайн

К исходу пятого дня мальчик почти уже не приходил в сознание. Иногда он начинал что-то бормотать, но понять его было невозможно, а когда отец окликал его, мальчик ему не отвечал.

И отец бесцельно слонялся, то заходя в лачугу, то выходя из нее. К ребенку он так ни разу и не приблизился и не дотронулся.

Он вел себя не как взрослый мужчина, а как беспомощ­ный младенец, брошенный родителями посреди чужой, незнакомой улицы, не знающий, кого умолять о помощи, и готовый вот-вот расплакаться.

Вечером, часов в десять, отец, прикорнувший у входа в лачугу, вдруг очнулся, вроде бы приняв наконец какое-то решение, и протянул руку к кастрюлям.

— Нет-нет, человек не может существовать без пи­щи, — проговорил он себе под нос. — Даже больного вредно бесконечно морить голодом. — И, утвердившись, должно быть, в своем решении, поднялся и взял кастрюли. — Я отлучусь ненадолго! — крикнул он в сторону лачуги. — Добегу до «пьяного» переулка — и сразу обратно. Принесу тебе чего-нибудь вкусненького.

Шагая по ночному городу, он старался вспомнить назва­ния харчевен, которые мальчик не раз упоминал в разгово­ре. Су сия... «Ханахико»... Спустя час он вернулся, что-то жуя на ходу, поставил кастрюли на землю и заглянул внутрь лачуги.

— Вот и я, — смущенно сказал он. — Сообщил хозяйке «Ханахико», что у тебя расстроен желудок, и она прислала тебе кое-что повкуснее.

— Послушай, — раздался вдруг голос мальчика. — Я все забываю тебе сказать, надо бы к дому пристроить еще и бассейн.

Голосок у мальчика слабый и чуть охрипший, но эти слова он произнес с ужасающей ясностью. Отец чуть было не расплакался, но, совладав с собой, улыбнулся.

— Ага, верно, так мы и сделаем, — согласился он. — Выстроим все, как ты хочешь!.. Ну, раз уж ты заговорил — значит, дело пошло на поправку.

«Кризис миновал, — решил отец, — известное дело: у детей воля к жизни особенно сильна». Лицо его просветле­ло, и, весело насвистывая — чего уж давно за ним не води­лось, — он разжег огонь в печурке.

Когда же он сварил в кастрюле горсточку риса и вошел в лачугу покормить сына, мальчик был мертв.

На другое утро исповедовавший христианскую веру господин Сайта, проходя мимо лачуги, увидел отца мальчи­ка. Тот сидел на ящике из-под пива и, глядя в небо ничего не видящим взглядом, что-то бормотал себе под нос. В руках у него была алюминиевая кастрюля.

— Доброе утро, — приветствовал его. Сайта. — Как себя чувствует мальчуган?

Отец уставился на Сайту, словно видел его впервые в жизни.

— Спасибо, у него все хорошо.

— Я слышал, малыш был болен. Значит, уже поправил­ся? — спросил Сайта.

— Да, благодарю вас, он выздоровел, — ответил отец, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, и отвернулся.

Соседи, конечно, не могли не видеть, как в последние дни он с мальчиком на руках то и дело ходил к обрыву близ храма Сэйгандзи. И наверное, кто-то из них рассказал об этом господину Сайте. Но при столь откровенном нежела­нии собеседника поддерживать разговор Сайте ничего не оставалось, как пробормотать несколько слов о чересчур жаркой погоде и поспешно удалиться.

С тех пор никто больше не видел мальчика. Первым шметил его отсутствие старый Яда. Когда он спросил у отца, где ребенок, тот ответил, что отправил его к матери.

— Да неужто у парнишки есть мать? — изумился Яда.

— А у тебя разве не было матери?

— Имелась... Имелась, конечно, мамаша, — смутился Яда. — Без матери-то небось и дети на свет не рождаются...

— Должно быть, так, — сердито подтвердил отец и отвернулся. Старый Яда хотел его расспросить еще кое о чем, но, встретив равнодушный и холодный взгляд, промол­чал.

Вскоре кто-то пустил слух, будто видел, как однажды ранним утром, когда не растаяла еще предрассветная мгла, отец с мальчиком на руках вышел из лачуги и направился к храму Сэйгандзи. Одни утверждали, что он решил бросить больного ребенка — надоело, мол, с ним возиться; другие говорили, будто у малыша где-то еще жива мать и отец отвез его к ней. Но, в общем-то, оба они не очень интересо­вали соседей, и вскоре разговоры о мальчике прекратились.

Миновал сентябрь, прошел и октябрь. Каждый вечер часов в одиннадцать отец отправляется теперь в «пьяный» переулок за объедками и, возвратившись в лачугу, уклады­вается на боковую. Утром он выходит во двор, ест в одино­честве, моет три старые кастрюли, относит их в «пьяный» переулок и оставляет у хозяйки «Ханахико». А затем целый день бродит где-то по городу. К полуночи он возвращается в свою лачугу и валится на постель.

В один из ноябрьских дней к нему прибилась собака. Это был коротконогий полуторамесячный щенок, беспород­ный, черно-белой масти, с хитрой морщинистой мордочкой и смешным, вздернутым носом. Собака повсюду сопрово­ждала его, а вечером, когда они возвращались в лачугу, — залезала к нему в постель.

— Да-да, именно так, — бессвязно бормочет он, бредя по улице. — Но погоди! Так утверждать было бы тоже неверно. Все это не так просто, как кажется на первый взгляд. Бывает иногда и по-другому...

Щенок семенит за ним, стараясь прижаться к его ногам. Время от времени он поднимает свою мордочку, глядит на хозяина и виляет хвостом, как бы говоря: «Угу, верно». Когда же хозяин обращает внимание на собаку, она сильнее прежнего виляет хвостом и смотрит ему в глаза, словно пытаясь его успокоить: мол, я здесь, рядом, ты не волнуйся, все в порядке, все будет хорошо. Случается, он подолгу гля­дит на щенка, и тогда на лице у него появляется какое-то странное выражение: то ли он хочет пожаловаться собаке, то ли горюет, зная, что она все равно его не поймет.

(Послушай-ка, что ты сделал с ребенком? Куда подевал умершего сына? Неужели ты так скоро забыл о нем? Разве ты не вспоминаешь бедного мальчугана, который собирал для тебя объедки, кормил тебя, терпеливо выслушивая твою болтовню, бродил с тобою по улицам в дождь и в холод, угождал тебе и ухаживал за тобой, забывая про сон и усталость?! Отвечай же, что ты сделал с мальчиком?)

— Ничего, ничего особенного, — бормочет он, бредя по улице. — Ничего особенного. Так ли, этак ли — все одно...