Чтение онлайн

Они поднялись по лестнице.

– Входи, входи! – сказал Селлен. – Старая Става, наверно, только что проветривала комнату или вымыла пол, по-моему, пахнет сыростью.

– Ну и артист! Что тут мыть, когда и пола-то нет?

– Нет пола? Тогда другое дело. Куда же девался пол? Может быть, сгорел? Впрочем, это не имеет значения. Пусть будет нам постелью мать-земля, или щебенка, или что там еще есть!

Они улеглись прямо в одежде, подстелив куски холста и старые рисунки, а под голову положили папки. Олле зажег спичку, достал из кармана свечной огарок и поставил его возле себя на пол; в большой пустой комнате забрезжил слабый огонек, который, казалось, оказывал яростное сопротивление огромным массам тьмы, врывавшейся через громадные окна.

– Сегодня холодно, – сказал Олле, доставая какую-то засаленную книгу.

– Холодно? Нисколько! На улице всего двадцать градусов мороза, значит, у нас здесь не меньше тридцати, мы ведь живем высоко. Как ты думаешь, сколько сейчас времени?

– По-моему, у Святого Иоанна только что пробило час.

– У Иоанна? Но у них там нет часов. Они такие бедные, что давно заложили их.

Воцарилось продолжительное молчание, которое первым нарушил Селлен:

– Что ты читаешь, Олле?

– А тебе не все равно?

– Все равно? Ты бы повежливей, все-таки в гостях.

– Это старая поваренная книга, которую я взял почитать у Игберга.

– Правда, черт побери? Тогда давай почитаем вместе: за весь день я выпил чашку кофе и три стакана воды.

– Так, что же мы будем есть? – спросил Олле, перелистывая книгу. – Хочешь рыбное блюдо? Ты знаешь, что такое майонез?

– Майонез? Не знаю! Читай про майонез! Звучит красиво!

– Ты слушаешь? «Рецепт сто тридцать девятый. Майонез. Масло, муку и немного английской горчицы смешать, обжарить и залить крепким бульоном. Когда закипит, добавить сбитые яичные желтки, после чего охладить».

– Нет, черт побери, этим не наешься…

– Еще не все. «Добавить растительное масло, винный уксус, сливки и перец…» Да, теперь и я вижу, что это нам не годится. Не хочешь ли чего-нибудь поосновательней?

– Почитай-ка про голубцы, это самое вкусное, что я только знаю.

– Нет, не могу больше читать вслух, хватит.

– Ну, пожалуйста, почитай еще!

– Оставь меня в покое!

Они снова замолчали. Свечка погасла, и стало совсем темно.

– Спокойной ночи, Олле, закутайся во что-нибудь, а то замерзнешь.

– Во что же мне закутаться?

– Сам не знаю. Правда, здесь презабавно?

– Не понимаю, почему люди не кончают самоубийством в такой собачий холод.

– Это совсем не обязательно. Хотел бы я знать, что будет дальше.

– У тебя есть родители, Селлен?

– Нет, ведь я внебрачный; а у тебя?

– Есть, но их все равно что нет.

– Благодари провидение, Олле; нужно всегда благодарить провидение… хотя я и не знаю, за что его благодарить. Но пусть так и будет!

Снова воцарилось молчание; на этот раз первым заговорил Олле:

– Ты спишь?

– Нет, лежу и думаю о статуе Густава Адольфа; поверишь ли…

– Тебе не холодно?

– Холодно? Здесь так тепло!

– Правая нога у меня совсем окоченела.

– Втащи на себя ящик с красками, засунь под одежду кисти, и тебе сразу станет теплее.

– Как ты думаешь, живется еще кому-нибудь так же плохо, как нам?

– Плохо? Это нам-то живется плохо, когда у нас есть крыша над головой? Я знаю одного профессора из Академии, ходит в треугольной шляпе и при шпаге, а ему приходится гораздо хуже. Профессор Лундстрём половину апреля проспал в театре в Хмельнике! В полном его распоряжении была вся левая ложа у авансцены, и он утверждает, что после часа ночи в партере не оставалось ни одного свободного места; зимой там всегда очень уютно, не то что летом. Спокойной ночи, теперь я сплю!

И Селлен захрапел. А Олле встал и долго ходил взад и вперед по комнате, пока на востоке не заалел рассвет; и тогда день сжалился над ним и послал ему покой, которого не дала ночь.

Прошла зима: медленно для самых несчастных, чуть побыстрее для менее несчастных. И наступила весна с обманчивой надеждой на солнце и зелень, а потом было лето – короткая прелюдия к осени.

Как-то майским утром литератор Арвид Фальк из редакции «Рабочего знамени» шел под палящим солнцем по набережной и смотрел, как стоят под погрузкой и отчаливают от берега суда. Внешность его давно уже не была столь изысканной, как прежде; его черные волосы отросли несколько длиннее, чем предписывала мода, а борода а la Генрих IV придавала его исхудалому лицу выражение какой-то необузданности. Глаза горели тем зловещим огнем, какой обычно выдает фанатиков и пьяниц. Казалось, он ищет подходящее судно, но никак не может решить, какое выбрать. После долгих колебаний он подошел к матросу, который вкатывал на палубу брига вагонетку с тюками. Фальк вежливо приподнял шляпу.

– Скажите, пожалуйста, куда идет это судно? – спросил он застенчиво, хотя самому ему казалось, будто он говорит смело и решительно.

– Судно? Но я не вижу никакого судна!

Все, что стояли вокруг, разразились смехом.

– Если хотите узнать, куда идет бриг, прочитайте вон там!

Фальк сначала несколько оторопел, но потом рассердился и запальчиво сказал:

– Вы что, не можете вежливо ответить, когда вас вежливо спрашивают?

– А пошел ты к черту! И не очень-то шуми здесь! Не то попадет!

На этом разговор закончился, и Фальк принял наконец нужное решение. Он повернулся, прошел по переулку, пересек Торговую площадь и свернул на Киндстугатан. Он остановился у подъезда очень грязного дома. И снова его охватили колебания, потому что он никак не мог преодолеть свою врожденную нерешительность. В этот момент появился оборванный косоглазый мальчуган с длинными полосами гранок в руках; едва он попытался прошмыгнуть мимо Фалька, как тот схватил его за плечо.

– Редактор у себя? – спросил Фальк.

– Да, он здесь с семи часов, – ответил мальчуган, запыхавшись.

– Обо мне спрашивал?

– Да, много раз.

– Злой?

– Да-а. Как всегда.

И мальчуган стрелой полетел вверх по лестнице. Последовав за ним, Фальк вошел в редакционную комнату. Это была жалкая каморка с двумя окнами, выходившими на темную улицу; возле каждого окна стоял некрашеный стол с бумагой, пером, кипой газет, ножницами и бутылкой клея.

За одним из столов сидел наш старый приятель Игберг в изодранном черном сюртуке и читал корректуру; за другим столом, где обычно работал Фальк, расположился какой-то господин без пиджака и в черной шелковой шапке, как у коммунаров. Его лицо заросло рыжей окладистой бородой, а судя по его приземистой фигуре, можно было предположить, что он из рабочих, Когда Фальк вошел в комнату, коммунар сделал под столом резкое движение ногами и засучил рукава, обнажив синюю татуировку с изображением якоря и буквы «R». Потом он взял ножницы, проткнул ими первую полосу утренней газеты, что-то вырезал и, сидя спиной к Фальку, грубо спросил:

– Где вы пропадали?

– Я был болен, – ответил Фальк, как ему самому показалось, вызывающе, но Игберг потом утверждал, что очень кротко.

– Ложь! Вы развлекались и пьянствовали! Вчера вечером вы сидели в «Неаполе», я вас видел!

– Я, кажется, могу сидеть…

– Вы можете сидеть где захотите, но сюда обязаны являться вовремя, согласно договору! Уже четверть девятого! Я знаю, есть умники, которые окончили университет и считают, что научились там всему на свете, но они не научились соблюдать порядок! Разве не безобразие опаздывать на службу? Только прохвост может вести себя так, что хозяину приходится делать за него его работу! Теперь все стало с ног на голову! Рабочий помыкает своим хозяином, который дает ему работу, а капитал из угнетателя превращается в угнетенного! Вот как обстоит дело!