Чтение онлайн

— Скучаешь, небось?

— Ага. — Он сказал, что скучает, но теперь уже меньше. На него за последнее время столько всего свалилось, что теперь, когда он оглядывается назад, та жизнь кажется чужой.

— Знакомое ощущение, — кивнула Клэр.

Именно тогда девушка словно бы почувствовала… как бы это назвать… ну, рывок, что ли. Вечером у камина отец частенько рассказывал ей истории про призраков, которые ночью хватают тебя за шею или дергают за ногу, когда ты купаешься в озере. Схватят и не отпускают. Вот так и Патрик ее поймал.

Снйга по щиколотку. Сосны с одного боку сделались белоснежными, тем ярче на этом фоне выделяются полоски красной коры. Ветви гнутся под тяжестью снега. Клэр бредет между белыми кустами, а потом срывается на бег. Просто ради удовольствия.

Вчера температура резко упала, и откуда-то из глубины леса донесся грохот. Клэр сперва приняла его за выстрел.

— Не волнуйся, — успокоила ее Мириам. — Это деревья.

Деревья трескаются от мороза. И вот теперь старая сосна ломается пополам прямо рядом с Клэр. Девушка испуганно вскрикивает, но потом смеется, прикрыв рот рукой.

Рядом большой сугроб: наверное, там под снегом камень. Ветер закручивает маленькие снежные смерчи. Клэр наконец отвлекается от собственных мыслей и оглядывается вокруг. Белое безмолвие, только ветер свистит. Сугроб почему-то дрожит. Из него торчит рыжий клочок мха, похожий на кудрявые волосы. Но этого не может быть.

Девушка резко разворачивается. Что-то не так. В воздухе словно бы вибрирует эхо неслышного вопля. Сугроб снова шевелится, будто дышит, а потом снег разлетается в разные стороны. Клэр, широко раскрыв глаза, застыла на месте, не в силах шевельнуться. Мгновения растягиваются до бесконечности. Дыхание перехватывает. А потом в нее вцепляются чьи-то огромные ручищи.

Патрик сидит за кухонным столом. В голове у него туман. Почти всю ночь Гэмбл провел на полу, прислонившись спиной к запертой двери своей комнаты, с бейсбольной битой на коленях. Несколько минут назад кто-то внизу включил душ, и Патрик проснулся и спустился по лестнице на первый этаж.

Теперь он ест кукурузные хлопья и пьет какао. Мать цокает по коридору каблуками. На ней кремовая блуза, на которой очень красиво смотрится жемчужное ожерелье, и черный брючный костюм.

— Хорошо выглядишь.

Она приседает в шутливом реверансе, но потом вдруг морщится и принимается растирать колено.

— Что случилось?

— Суставы болят. Видимо, старею.

Патрик говорит, что слышал прошлой ночью какой-то странный шум. Но не рассказывает, как обошел весь дом с бейсбольной битой в руках, как увидел ее пустую спальню и распахнутую заднюю дверь, покачивавшуюся на ветру. Снежинки залетали в комнату и таяли на пороге.

Тогда он хотел набрать телефон службы спасения, но внезапно наткнулся на полученную еще до обеда эсэмэску и вспомнил: сегодня же мать ночует не дома. Осталась у друга. «Надо помочь — большие неприятности. Постараюсь вернуться утром». У Патрика в голове весь день был такой кавардак, что он совсем забыл об этой эсэмэске.

Мать перестает массировать колено и на какое-то мгновение замирает. Потом идет в кухню, открывает ящик, гремит вилками и ложками, но так ничего и не достает.

— Думаю, ничего страшного. Знаешь, как в кино обычно говорят: это всего лишь ветер.

— И всегда оказывается, что это совсем даже не ветер.

Она натянуто улыбается, вытаскивает из холодильника пакет с апельсиновым соком, а из буфета — стакан, наливает и делает большой глоток.

— У меня слегка поменялись планы. Сегодня я не ночую дома.

Опять. В последнее время это повторяется все чаще, мама раза два, а то и три в неделю не ночует дома. Патрик вспоминает того худого мужчину, который небрежно кивнул ему с крыльца. А еще тот случай, когда посреди рабочего дня засек ее машину, направляющуюся в Можжевеловый Ручей.

— А в чем дело?

— Конференция.

— Снова? Но сегодня же священный день полнолуния.

— Ну так что. — Она, опустив глаза, старательно обрывает заусенец. — Дела не ждут.

И тут Патрик замечает у нее на щеке под слоем тонального крема синяк.

— Это кто тебя так? — спрашивает он, легонько дотронувшись до своего собственного лица.

— Никто. Сама виновата. На днях показывала клиентам дом и врезалась в открытую дверь. Ужасно глупо вышло. И неловко.

На кухне у них стоит плазменный телевизор. Мама берет пульт и жмет на кнопку. Сперва раздается звук, и уже потом появляется изображение.

«А что хуже всего?» — спрашивает голос из темноты. И возникает Андерсон Купер в пуховике. Он сейчас находится в Волчьей Республике, берет интервью у солдата. Уши у журналиста покраснели, а лицо обветрилось. Беседа происходит на фоне точно такого же белого пейзажа, какой видно сейчас из их окна.

«Что хуже всего? — переспрашивает солдат. На нем зимняя камуфляжная форма — белая с черными и серыми пятнами. Из-за громоздкого шлема и огромных очков лица толком не разглядеть. — Пожалуй, тащить своего товарища на носилках к вертолету».

Дальше следует экскурс в историю: Купер рассказывает, как в Республике сосуществуют представители разных культур, которых объединила болезнь. Чейз Уильямс, губернатор Орегона, недавно назвал это место «самым большим в мире лепрозорием». Здесь почти все заражены, кроме американских военных. Некоторые семьи живут в Республике уже на протяжении нескольких поколений, но каждый день сюда в поисках дома прибывают все новые иммигранты.

Камера показывает Туонелу. Это крупнейший в стране урановый рудник, главный поставщик США. Купер в защитном костюме отправляется на экскурсию. Его голос за кадром описывает отношения Америки и Волчьей Республики, причем ведущий напирает на то, что они строятся на взаимовыгодной основе. А небольшая группа ликанских боевиков-экстремистов грозит поставить это сотрудничество под угрозу.

Мать выключает телевизор и бормочет себе под нос что-то насчет того, что, мол, хороших вестей от журналистов сроду не дождешься.

— С твоим отцом все будет хорошо, Патрик. Уж поверь мне: кто-кто, а он сможет о себе позаботиться… Даже не сомневайся: с твоим отцом — полный порядок.

«А с моей матерью?» — чуть было не спрашивает он.

Мама надевает куртку, шарит по карманам в поисках ключей и напоследок бросает через плечо:

— Пока.

Патрик молча смотрит на потемневший экран телевизора. Потом достает мобильник. От отца уже три дня никаких вестей. Последнее электронное письмо было очень странным: «Прорыв!» И все, одно только слово. Может, это название какой-то операции? Он послал в ответ три вопросительных знака, но отец больше ничего не написал.