Чтение онлайн

— Ничего. Вчетвером за троих охотников спромышляли. На будущий год вам с Дмитрием по бригаде вручу.

— Спасибо скажи, шатунов нынче нет, а то бы твои бабы давно в деревне за прялками сидели, — улыбнулся Дмитрий.

— Ничего, побродят по лесу, пообвыкнут, это я вам точно говорю, А почуют бабы свою силу, не удержишь в деревне.

— И будешь потом сам ребятишек рожать и нянчить, съязвил Дмитрий.

Все засмеялись.

— Вам только зубоскалить, — обиделся Степан.

— А что с этим чертом делать будем? — спросил Василий, кивнув на Кердолю.

— Сможешь завтра идти? — спросил Степан.

— Смогу.

— Поведем его с собой. Дорогой прихватим старика Двухгривенного, Может, ты, Дмитрий, отведешь отца в деревню?

— Нет, лучше вы.

— Ладно, — согласился Степан. — А ты с Кучумом пойдешь за Урукчой. Да смотрите там, лбы не подставляйте.

Василий лежит на руке Ятоки. В чуме темно. На стойбище уже через, горы и буреломы пробирается рассвет. Бирокта на улице разложила костер и варит мясо, чтобы хорошо накормить людей перед дорогой.

— Спасибо тебе, Ятока, — Василий с нежностью погладил ее по щеке.

— За што?

— Если бы не ты, то теперь лежал бы где-нибудь под деревом и клевали бы меня вороны.

— Малышу спасибо скажи.

— Кердоля проворный мужик. Заколол бы его ножом, а потом бы и меня докончил.

— Теперь никуда тебя не пущу.

— Мне и самому неохота уходить от тебя. Да надо. Морозы сильные ударят, выходи в деревню. Там и про оленей подумаем, что с ними делать.

Ятока обвила руками шею Василия и прижалась к нему.

— За Кердолей шибко смотри.

— Куда он теперь денется.

…Никифор сидит на нарах, захватив в свою медвежью лапу бороду. На лице растерянность.

— Поторапливайтесь, — донесся с улицы голос Степана.

Защелкали копыта оленей, зазвенел бубенчик. Через минуту все смолкло. В зимовье вползла тишина. От маленького замерзшего оконца на стол падала серая полоска.

Никифор глубоко вздохнул. Душу коробила боль. Не хотелось верить, что Степан с Василием арестовали отца и увели, как самого последнего варнака. Ведь внуки его. И Митька с ними заодно. Против отца. Да после этого есть ли на свете бог? Что же будет? Отец — каторжник. Еще несколько лет назад кто бы посмел ему против слово сказать? Все отцу в пояс кланялись. Да и его, Никифора, не иначе как Никифором Трофимовичем: величали. Просили замолвить словечко перед отцом, чтобы долги отсрочил.

— Митька соболей отца опознал, — шепнул Никифору Кердоля. — За Урукчой пошли.

Никифор крутнул заросшей волосами головой, как медведь, и опять всадил руку в бороду. «Не сносить тебе, братец, головы, — подумал Никифор, — Всем вам припомню отцовскую каторгу».

Еще вчера не было человека счастливее Никифора. Продали через Кердолю купцу Крохалеву по хорошей цене соболей. В Карске ждут товары. Теперь они прижмут Митьку: в его Госторге кладовые-то пустые.

— У соболей-то крылышки выросли, — довольно ухмылялся Трофим Пименович. — Куда теперь инородцам податься? Ко мне в лавку. У Митьки-то пуп голый. Я им припомню все. А Степка пусть свой коммунизм из рваных штанов строит. Кукиш получат твои рабочие. Мы вместо их блинчики с маслом поедим.

Никифор молча соглашался с отцом. «Старик скоро богу душу отдаст, тогда я — хозяин», — думал Никифор.

И в мечтах видел себя уже в Карске. Сам Крохалев с ним за руку здоровается, в свои хоромы зовет. Пьют они заморские вина, с девками гуляют.

— Степка с Митькой от злости все зубы поломают, — хихикал в редкую бороденку Трофим Пименович, — Пройдоха Крохалев. Учись, Никифор. Вокруг пальцев обвел краснопузых.

А Никифора думы вели все дальше. Он видел себя на палубе собственного парохода. У причала — баржи с товарами. Чего только тут нету. На берегу толпятся эвенки.

У каждого мешки с пушниной. Среди инородцев Степан, Митька, Василий. Мнут свои шапки, кланяются Никифору, просят муки, сахару, табаку, спичек, пороху, дроби.

— Свой коммунизм ешьте, — отвечает Никифор и отворачивается.

— Накорми, Никифор, — слышатся голоса. — Христом-богом просим.

— Бога вспомнили. Забыли, как на нашу лавку зубы точили?

— По молодости, по глупости, — слышатся голоса.

— Ладно. Я не злопамятный. Берите метлы и метите дорогу до моего дома.

Идет Никифор. Сапоги поскрипывают. Атласную розовую рубаху треплет ветер. Впереди него согнутые спины Степана, Митьки и Василия — метут дорогу.

— Плохо работаете, — прикрикивает Никифор. — Видите, на сапогах пыль. Придется вам у другого, купца обедать. Я бездельникам не потакаю.

Идет Никифор, а с боков народ. Кланяются ему. Рядом приказчик бежит, докладывает, сколько наторговал. Тыщи лежат в железном сундуке. Их солдат с ружьем охраняет.

— Выйдем из леса, в город с обозом снаряжайся, — прерывает мысль Никифора отец. — Туды рыбу, мясо, кожу свезешь. Оттуда привезешь муки, пороху, дроби. Я потом тебе пропишу все. К весне, когда инородцы заголодают, за пуд муки можно будет пять соболей взять. Только кое-кому надо шепнуть, чтоб припрятали. И впрок не худо будет договориться.

Никифор продолжал мечтать. У него в деревне дом под железной крышей. Табун лошадей. Оленей надо завести с тысячу. Потом сдавать охотникам под пушнину. Погоди, Крохалев, все Среднеречье возьму в свои руки. В каждом селе у меня по приказчику, будет. Сибирский купец Никифор еще на ярмарке в России покажется. А Степан и Митька? Советская власть? Долго не продержится.

И вдруг в зимовье появились Степан с Василием. Увели отца. А с ним и мечту. Никифор вскочил и заметался по зимовью. Хватил пудовым кулаком по столу, лопнули кедровые доски.

— Врете, сукины дети, кровью умоетесь.

Оделся он в собачью парку, схватил винтовку и пошел на лыжах к горам. Вскоре он обогнал аргиш, залег в сосняке. Отсюда хорошо видна тропа, и в то же время его не могут учуять собаки, сажень сто было. По лесу бродил ветер, сбрасывал с деревьев снег, шептался с ветками. Уныло, по-кошачьи, кричали кукши. У Никифора гулко стучало сердце, дрожали пальцы.

Послышался звон бубенчика, постукивание копыт. На тропе показались Кердоля и отец, за ними шел Степан с винтовкой в руках. За Степаном трусцой бежал Малыш, за ним Василий вел оленей, у него винтовка тоже была наготове.

Кердоля шел свободно, точно спешил к кому-то в гости. Трофим Пименович с трудом переставлял ноги, горбился, будто нес какую-то тяжесть, редкую бородку его припудрил иней. Степан, сжимая винтовку, посматривал по сторонам. Шапка сдвинута на затылок, обрезанная выше колен шинель — нараспашку. Длинное лицо хмурое, жестокое.

У Василия из-под шапки виднелась повязка, на виске она алела красным пятном, лицо бледное.

Никифор загнал в ствол патрон и вскинул винтовку. Вот она, распахнутая грудь. Поймал ее на мушку. С наслаждением он держал на прицеле Степана. «А может, тебя вторым положить?» Никифор поймал на мушку грудь Василия, положил на холодную сталь спускового крючка палец. «Еще пять шагов тебе жить. Вот дойдешь до пенечка и — амба». Вдруг позади треснула ветка. Никифор оглянулся: в нескольких шагах от него стояла Ятока и на изготовке держала ружье. У Никифора от неожиданности и страха винтовка выпала из рук.