Чтение онлайн

Поморов сразу же после уроков зашел к деду Корнею и засиделся. Старый охотник был рад гостю. Угощал Поморова вяленой соха'тиной и рассказывал ему одну за другой таежные истории.

— Иду я загривком по хребту, — дед Корней посмотрел в окно на дальние горы. — А снег уже чуть не по колено. Кобель куда-то запропастился. Азартный был, широко ходил. Потом услышал его лайку. Впереди голос подает. Прислушался — на соболя лает: сердито, но с уважением. Любил он промышлять этого зверька. Нет ни следка, а он его как из-под земли найдет.

Хребет на понижение пошел. Лес кончился. Я на прогалину вышел и оказался на скале. Кобель внизу где-то лает, сверху мне не видно. Я решил подойти поближе к закрайку и заглянуть вниз. Впереди бугорок, я думал, камень, а это снег надуло. Шагнул — и белый свет замелькал перед глазами. Закрыл глаза, чтобы не видеть собственной смерти, а тут меня как что-то дернет за спину, чуть все потроха не вылетели. Думаю, конец. Потихоньку глаза открываю: рядом отвесная скала, внизу камни из снега торчат. А я на дереве болтаюсь: вершина пришлась мне по спине под ремень. Тем и спасся от неминуемой гибели.

В комнату вошла Домна Мироновна.

— Батюшки, что делается-то на белом свете, — разохалась она. — Степан с Васькой Кердолю поймали да старика Трофима Двухгривенного под ружьем, как разбойника, привели. Василий в крови, говорят, стрелял злодей-спиртонос в него, да шаманка пулю отвела. Господи, вот страхи-то какие. Помилуй нас, царица небесная. Отведи беду от нашего дома.

Дед Корней и Поморов схватились за шапки и на улицу. К сельсовету подходил аргиш. Степан конвоировал Кердолю и Трофима Пименовича. За ними с забинтованной головой вел навьюченных оленей Василий. Бабы кинулись к сельсовету. Прасковья Спиридоновна упала в ноги к Трофиму Пименовичу и заголосила на всю деревню:

— Трофимушка, за что такой позор на нашу голову?

Старик дрожащей рукой гладил ее волосы.

— Что теперь с нами будет-то? Ой, горемычные. Люди, хоть вы заступитесь за несчастных. Не повинен Трофимушка ни в чем…

Степан угрюмо смотрел на эту сцену.

— Поплакали, хватит. Заходите, — скомандовал он арестованным.

Прасковья Спиридоновна встала.

— Отольются тебе, Степан, наши слезы, — выкрикнула она ему в лицо. — Кровью бы не пришлось плакать.

Степан тряхнул головой и медленно заговорил, выделяя каждое слово:

— Про слезы вспомнила, бабушка. А когда голодные охотники ползали в ногах твоего мужа, со слезами просили горсти муки для ребятишек, это забыла? Иль не помнишь, как эвенки за бутылку спирта продавали душу, а потом умирали голодной смертью?

— Антихрист. Чтоб тебе провалиться, — выкрикивала Прасковья Спиридоновна.

Степан увел в сельсовет арестованных. Василий, холодея, смотрел на старуху, которая сыпала проклятья. Он привязал оленей и пошел за Степаном, но Прасковья Спиридоновна преградила ему дорогу.

— И ты, выродок, с ними, — кричала она. — Чтоб под тобой земля провалилась, чтоб тебя медведи на куски разорвали!

К Василию бросилась Мария Семеновна, прижалась к его груди, точно хотела защитить сына от страшных слов.

— Прасковья, в уме ли ты, очнись, — проговорила Мария Семеновна. — Что ты мелешь?

— Нечистая сила! Варнак!

Старуха плюнула в лицо Василию. Он вытер плевок рукавом, и рука скользнула на середину черня пальмы. Дед Корней схватил его за руку:

— Что ты задумал? Не след охотнику с бабами связываться.

На крыльцо вышел Степан. Широко расставил ноги, закурил. Бабы выжидательно смотрели на него.

— Пошумели, бабы, и хватит, — спокойно проговорил Степан. — И ты, бабка Прасковья, издевательства тут не чини. Отправляйся домой на печку и дави там клопов. А мы, мужики, и без тебя промеж собой разберемся. Найдем правого и виноватого. Так вот, товарищи, контра протянула руки, и к нам в тайгу. Уж больно ей не нравится наша Советская власть, власть рабочих и крестьян. Всякая шваль старается нам палки в колеса поставить. Посмотрите, что натворил Кердоля. Споил всех эвенков и забрал у них соболей. Без куска хлеба людей оставил.

Прасковья Спиридоновна присмирела.

— Вы посмотрите на Василия, — продолжал Степан. — Так этот гад ползучий, Кердоля, чуть не застрелил парня. Да обмишурился немного. Как вам это нравится?

Женщины зашумели. Мария Семеновна всхлипнула, прижалась к Василию.

— Грабить эвенков и стрелять в Василия помогал Кердоле Трофим Пименович. Своих соболей ему сплавил и тех, что крадучись от Советской власти брал у охотников за долги. Я на собрании говорил, кто хоть одного соболя укроет, тот враг Советской власти. Трофим Пименович продал Кердоле сорок пять соболей. А Кердоля через купцов этих соболей в Маньчжурию перепродаст. Это ли не разбой на большой дороге? И мы будем судить их обоих как контру.

Бабы содрогнулись. Выстрелом для них звучало это незнакомое слово — контра. Оно представлялось каким-то чудовищем.

— Вы плачете о своих родственниках. А у Советской власти один родственник — тот, кто ей помогает строить новую жизнь. А кто встанет поперек дороги — раздавим.

И вы, бабы, не хнычьте. В нас стрелять они не жалеют патронов, но и у нас пусть жалости не просят. А теперь идите по домам и хорошенько подумайте, придут мужики — и им скажите, до чего додумались.

Женщины подхватили под руки Прасковью Спиридоновну и повели домой. Степан вошел в сельсовет, за ним последовали Василий, дед Корней и Поморов. Василий поставил пальму, дрожащими руками завернул самокрутку и глубоко затянулся. Лицо его все еще было бледным, между бровей легли две складки — первые зарубки суровой таежной жизни.

— Ничего, Васюха, злей будешь, — проговорил Степан. — Если бы не наша сила, то эти бабы когтями бы нас в клочья изорвали. С контрой дело иметь — не в бирюльки играть. А тебе коммунизм строить, для этого, паря, надо сердце иметь крепкое.

— Бабы ведь. Видеть слез не могу.

— А твоя мать — не баба? Сейчас бы ревела над твоим трупом. Такую жалость ты выкинь из души.

Степан посмотрел на деда Корнея с Поморовым.

— Ну, как у вас дела здесь?

— Ничего, — ответил Поморов. — Учим детей, учим женщин. Промыслом занимаемся помаленьку.

— Вот и добро,

— Все-таки изловили Кердолю, — радовался дед Корней.

— Поймали.

— Что нам делать? — спросил Поморов.

Степан встал, прошелся.

— Тебе, Михаил Викторович, надо хорошо разъяснить про контру бабам и особо ребятам. Нам из них революционеров делать, им тоже драться придется.

— Я это сделаю. А с арестованными что делать будем? Их надо допросить, а потом охранять, не вдвоем же с Василием будете все делать.

— В это дело мы тебя не примаем. За деда Трофима нам кое-кто не простит. В любое время в спину пуля может прилететь. А вся деревня — его родня. Сорвут зло на тебе. Меня Дмитрий заменит, да и Сема с Василием не оставят в беде. А тебя кто заменит? Кто ребятишек учить будет? У нас каждый грамотный человек на счету.