Чтение онлайн

У одного депутата – высокого, остроусого и с острою вскидкой, бант на шубе был поменьше, среднего размера. А у другого – приземистого, доброго вида с курчавой бородкой, – совсем небольшой, и скорей не красный, а бордовый, чуть ли не бархатный. А больше ничего в депутатах революционного не было, оба, видно, из барской породы, и в шубах таких же, и шапки дорогого меха. И шагали важным шагом как бы по петербургскому тротуару и неловко взбирались туда, на помост, подсаживаемые.

За ними поднялся сухой подвижный Савицкий. И взлетел туда же штабс-капитан с большим бантом. И этот штабс-капитан, ещё вчера императорской службы, вдруг звонко и как бы очень привычно закричал над солдатской толпой:

– То-ва-ри-щи!..

Первым начал речь депутат с курчавой бородкой, Демидов. Он снял шапку, и волосы его оказались тоже в домашне-уютной причёске. И когда чуть улыбался – то это добро получалось и успокаивало в намерениях революции. И говорок у него был приятный барский, хотя голос простуженный или перетруженный.

Напомнил об отречении Государя – но безо всякой революционной ярости, а скорей как неизъяснимый ход Божьих событий, которому все мы подчинены. Вся армия и вся страна приняла весть о перевороте с восторгом, говорил он, но и восторг звучал не как уносящий сердце, а всё из того же фатального ряда, с которым не поспоришь. Новое правительство призвано проявить мощь России во всём блеске – и не того же ли самого хотим и мы, солдаты? Так надо безпрекословно подчиняться Временному правительству, с глубокой верой в него и в Государственную Думу.

Солдатские лица с большим вниманием и удивлением смотрели туда, вверх.

Честь обновлённой России – нам дороже всего, журчал депутат. Победа нам нужна как хлеб насущный, как воздух. Народ для того и сделал революцию, чтобы лучше вести войну. Наш солдат готов принести свои силы на алтарь свободы и родины.

Из-под папах всё так же смотрели наверх как на диво невиданное – и молодые лица необработанные, и бородатые устоявшиеся. Выражение было: что-то явилось высшее, сверху, оно знает!

А если победы не будет – то немцы унизят нас и мы не сможем заняться нашими преобразованиями. За недовоёванную войну на нас ляжет проклятие потомства. Если враг сейчас победит – мы не расплатимся и внуками, и нас превратят в рабов. Наш долг перед нашими матерями, жёнами, сестрами и детьми – оберечь их от нашествия лютых иноплеменников. Без разгрома проклятого германского гнезда не может быть никому свободы в Европе. Забыть ли наши могилы в Польше и Галиции? И не можем мы не иметь ключа от собственного амбара: нам необходимы Босфор и Дарданеллы. А наши верные благородные союзники, которые всегда верили не старому правительству, а русскому народу… Солдаты! Не пожалеем наших сил и жизней! не посрамим земли русской!

Гладко у него выходило. Тем ли польщённые, что их вызвали слушать таких важных господ, солдаты слушали беззвучно, бездвижно, кто и рты полураскрыв.

А тут-то депутат и скажи самое главное, не упустил. Что войско без дисциплины немцам нестрашно. Кто сеет раздор между солдатами и офицерами – тот губит свободу. Русский солдат должен с негодованием отвернуться от лукавых голосов, призывающих его не слушаться своих прямых начальников. Наши офицеры дали клятву быть с нами заодно – так подчиняйтесь им! Только старый строй мешал офицеру и солдату объединяться. У офицера – специальное военное образование, он прошёл все степени службы, знает дело. Во всех армиях мира есть офицеры. Офицеры и солдаты – одно целое, они вместе проливали кровь.

Поняли, что конец, и солдаты крикнули своё «ура». Кто-то папаху бросил в воздух – побросали и другие.

Впрочем, хотя «ура» звучало дружно – опытное ухо Савицкого отличило, что кричала ещё четвёртая ли часть.

– Сложим наши головы за родину! – ещё нашёл голос прокричать депутат, и доплеском «ура» солдаты обещали сложить.

Добродушный Демидов надел свою круглую шапку – высокий же остроусый Гронский снял свой пирожок, обнажая гордую причёску назад, – и настороженно поглядывал. Голос его оказался острее, дерзее, взносчивей, – и держался он как летел в облаках.

– Товарищи! Мы приехали к вам от нашей славной Государственной Думы, решившейся свергнуть жалкого деспота Николая. Русский народ, как могучий богатырь, стряхнул иго царизма – и пришла свободная демократия. Глаза всего мира обращены теперь на нас! Перед всеми нами теперь – широкое и светлое будущее, если мы соединимся с Временным правительством. Вы, сидевшие в холодных окопах! Вы теперь не забыты! Нынешнее правительство смотрит на вас как на дорогих детей. Поверим же всей душой нашим народным избранникам! А кто теперь не подчиняется законному правительству – тот помогает врагу.

Иногда он резко-вскидчиво смотрел правей, левей, как бы увидеть, нет ли мятежа или возражения. Но стояли всё так же хорошо, не качались головы, не кривились притерпевшиеся лица, – и депутат продолжал лететь.

– Победа Германии была бы торжеством дома Романовых. Как только Гинденбург распакует чемоданы в Смоленске – из них выйдет Николай II.

Впрочем, ни Гинденбурга, ни даже что такое чемодан – половина солдат не знала, «чемодан» – это тяжёлый снаряд.

– Защита завоёванной нашей свободы должна быть теперь доведена до логического конца, чтобы были открыты пути прогресса. У Гогенцоллерна только одна цель: потопить нашу революцию в крови. Протянем же руку республиканскому народу Франции! Наш уход из коалиции подорвал бы её силы. Так сольём наши действия с товарищами офицерами, ныне такими же гражданами, как и вы. На ваши славные суворовские штыки наколите красные знаки революции! Ура-а!

И с тревожным видом протягивал тревожные руки, одну с меховым пирожком, вонзаясь в небо.

С тем же равным усердием покричали «ура» и этому.

Тут высунулся вперёд штабс-капитан с нестерпимо алым бантом:

– Да вы – спрашивайте, товарищи! Вы не стесняйтесь, спрашивайте!

Стеснялись.

– Да вы – спрашивайте!

И тогда какой-то немолодой озабоченный солдат спросил дребезжащим голосом:

– А прибавка жалованья – нижним чинам будет?

Второй депутат ответил витиевато, но больше в том смысле, что – будет.

– А вот, – пробасил тогда солдат-бородач. – Мы слыхали: теперь кресты и медали будут отымать? Так мы не поддадимся!

– Что вы, что вы, – радушно раскинул руки первый депутат, – кто же осмелится тронуть ваши боевые награды!

А стоял на трибуне ещё ни слова не сказавший начальник дивизии. Отвращенье ему было говорить – с этой красной трибуны, своим безоружным солдатам, смявшимся в толпу, да и что скажешь, ведь чёрт не надумает.

Только теперь по захолонутому молчанию можно было сравнить, насколько при депутатах шептались. Савицкому не досталось кричать, он говорил даже как бы тихо:

– Родина наша сейчас, ребята, – в очень тяжёлом положении. Какого никогда не переживала. Враг занял много городов и деревень – и мечтает продвигаться дальше. А у нас – смута. Радоваться рано. Некоторые чины поняли происшедшие перемены в том смысле, что теперь упразднены воинские уставы и уважение к офицерам. Но без дисциплины не может быть победы. Помолимся Богу, чтоб он послал нам… честно выполнить свой долг.

«Ура» он не крикнул – и ему, стало быть, не крикнули.

И на том бы, может, и кончилось спокойно – если б, видно, не было уговорено и подготовлено: по знаку ли штабс-капитана – с десяток рьяных подбежало к трибуне и тянулись принять депутатов на руки. За ними тогда и ещё полсотни подбежало, уже из озорства. И депутаты отдались, привычно, как упали, в этот ручной подхват. Подхватили их вряд ли уж так ловко – под спину, под мышки, под коленки, – и, раскачав, кидали вверх с веселеющим воем. Иногда взбрыкивала нога, рука, иногда отставала.