Чтение онлайн

– Но может быть, – мягкие ладони сжимал в примирение спорящих доброжелательный тамбовский помещик, – тогда помогут делу отдельные офицерские комитеты?

– А чем может заниматься отдельный офицерский комитет? Если солдатской массой будет заведовать солдатский комитет, а боевая и строевая жизнь ещё пока у командования, – что остаётся офицерскому? Разбирать внутренние офицерские дрязги?

– Но что же иное? Но что же тогда? – покидая тарелку, вилку, нож, всем откидом в стульную спинку выразил разочарование Гронский. – Если вы вообще не берётесь сотрудничать с комитетами, то что же можно делать?

Савицкий подлокотил голову, тёр по темени:

– Эх, господа. А неужели вы не могли спросить армию, прежде чем совершать революцию? Как же штатские люди могли не посчитаться с нами?

– Так вышло само, господин генерал. Не поверите: мы проснулись – и не узнали Петрограда.

Начальник штаба пересек режущими глазами:

– А зачем вообще был нужен переворот? Что особенно плохого было раньше?

Это прозвучало как бы неприлично. Демидов вежливо промолчал. Гронский тоже сперва. Но пауза затянулась, и он сказал тихо, глядя в тарелку:

– Господа, к старому возврата всё равно нет. Хорошо или дурно – надо примириться.

– Хорошо, а вот пишут: в Петрограде в руках Совета рабочих депутатов – тысяча двести пулемётов. Значит – нам, на фронте, пулемётов не дождаться? И почему в руках Совета рабочих?

Да видите, объясняли гости, запасных пулемётных полков, как вы знаете, во всей армии всего два, и оба перешли на сторону революции. И для её поддержки оба желают сохранить свои боевые силы в Петрограде.

– Желают! А что же правительство?

Правительство? Правительство… Депутаты переглянулись, Гронский профортепьянил пальцами по скатерти и улыбнулся с тонкой острот'oю:

– Между нами, господа, Временное правительство – как хороши, как свежи были розы…

И – замерли те расплывшиеся, миражные контуры.

– А Государственная Дума?!

А Государственная Дума? Да вот, все мы в разъездах…

Но кажется, депутаты не слишком были отяжелены злоповоротом событий: кажется, они уже понимали, что стольких сразу неприятностей не перенести, если не относиться к ним легче. Не посидеть, не посмаковать старого винца.

Савицкий сердито выдул сквозь усы:

– И вы думаете, в таком настроении можно наступать? Значит, кампании 17-го года нам уже и не взять.

Да что вы? Да что вы?! – огорчились депутаты. – А в Петрограде, наоборот, самые лучшие надежды!..

– А почему, вы думаете, солдаты так рады перевороту? Надеются: новое правительство быстро кончит войну – и по домам.

Да откуда ж это взяли? – изумлялись депутаты. – Да кто ж такое обещал? Это поразительно!

– А зачем же иначе переворот? Этого вы солдату не объясните. Если продолжать войну – зачем переворот? Всё, что солдат мог, – он давал Его Императорскому Величеству и без переворота.

Депутаты подавлены были выставленной им безнадёжностью.

– Так это всё потому, господа, – разводя, растопорщивая все десять острых пальцев, жаловался Гронский, – это всё потому… Не в революции беда, а в том, что у русского солдата нет сознания родины. Если б они любили родину – они не поняли бы событий так извращённо.

– Нет, – возразил коллеге Демидов. – Родину, Русь – они понимают. Или, во всяком случае, понимали раньше. Ведь спасали ж её от татар, от поляков – сами, никакой интеллигенции ещё не было.

– Вы, господа, в своих речах как-то странно сочетаете: «за родину» и «за революцию». А вы, Павел Павлович, революцию даже выставляли вместо родины. Да как вы можете их ставить рядом? Родина – это святыня и наша вечность. Революция – временная острая болезнь, умопомешательство, она не может даже года продержаться, – как вы можете их сопоставить?

Добрый Игорь Платонович, уже подхмелевший, кивал, кивал, согласительно. Да он, душка, так всё и думал, как они? Это он по должности депутата?.. Ему, может, и самому жалко прошлого быта, своего где-нибудь запущенного поместья и соловья на сиреневом кусте?