Чтение онлайн

Зорова вспомнила: когда она работала в управлении, про эту ветку говорили, что ходят по ней две пары поездов в сутки, Тишина, сон. Теперь в конце стодвадцатикилометровой ниточки будет возводиться промышленный гигант, равного которому, кажется, не знает мир, возводиться темпами, которых не знает мир. Он станет главной заботой Ручьевского отделения. Химкомбинат сникнет перед молодым исполином.

Как-то справится веточка-волосинка?

А само Ручьевское отделение?.. Ничего, вытянем. Оправдаем.

«Что же, Ксенечка, теперь ваши позиции ох как укрепятся!» — вспомнилось ей восклицание Готовского. Но разве и без того не прочны позиции главного инженера Ручьевского отделения Зоровой? Значит, тут что-то еще?.. А тот раздумчивый, пристальный и оценивающий взгляд начальника дороги в машине, когда ехали с химкомбината?.. Готовский, он в ближайшем окружении Глеба Андреевича. Осведомлен. К тому же не из тех, кто взболтнет что-нибудь зря.

Она вышла на проспект Маркса. Москва, весенняя, солнечная, шумящая под высоким и гулким, лазоревым небом, никогда еще не казалась ей такой прекрасной.

Когда там, в кабинете, Зорова сказала: «Самое разумное — оборудовать обе станции», — она и подозревать не могла, насколько эти слова отвечают мыслям Долгушина. Трансмаш становится реальностью, и уж где-где, а в Ручьеве мехгорка теперь необходима. Но вот беда, сам процесс строительства ее изрядно стеснит станцию, выключатся несколько путей. А Трансмаш прибавит Ручьеву нагрузку будь здоров! Но все равно мехгорку строить надо, как надо начинать другие капитальные работы на технически слабо оснащенной Ручьевской линии, какой помехой они в первое время ни будут. И хотя Долгушин знал, как глубоко обосновано — экономически и географически — решение возвести Трансмаш именно в Ямщицкой стороне, он вздыхал: эх, кабы в другом месте!

Видел он и правоту обкома партии: в назревающей ситуации может в какой-то мере спасти замена ручьевского нода более решительным и разворотливым человеком.

Если бы даже обком не назвал Баконина, Долгушин сам подумал бы о нем. Но загвоздка была в позиции начальника Средне-Восточной. Глеб Андреевич вроде бы и не соглашался, что Веденеев не потянет в новых условиях, но и насмерть за него не стоял. От обсуждения кандидатуры Баконина сначала уклонялся, а потом выдвинул возражение: рано. Пусть еще годика два главным инженером поработает. Долгушин разбил этот довод. Тогда Глеб Андреевич выдвинул новые. Нельзя сказать, что они удивили: Баконина всегда обвиняли во всяческих «само» — самонадеянности, саморекламе… Ну, а излишняя скромность, застенчивость лучше? Часто под застенчивостью-то как раз и скрывается непомерное самолюбие: человек паче всего на свете боится сказать что-то не так, потерять в глазах людей, плохо выглядеть. Сколько ценных мыслей, сколько талантов похоронено из-за этой застенчивости, нерешительности, черт бы ее побрал! Но начальник дороги не сдавался, нагромождал доводы. Было неясно, долго ли он намерен упорствовать, уступит ли вообще? Как-никак последнее слово оставалось за ним — это Долгушин хорошо сознавал.

А Зорова… Конечно, можно было дать знать — нет нужды ей ехать, поскольку и копья ломать нет нужды. Но проскользнуло у Глеба Андреевича — изучает он и такой вариант: Зорова. Так что совсем нелишне было понаблюдать ее — тем более в споре с таким ухватистым парнем, как Баконин. Да вот не вышло спора. Оставалось еще раз побеседовать с Бакониным, еще раз выверить как свое отношение к нему, так и свои возражения Глебу Андреевичу.

— Скажи, Михаил Сергеевич, ты это сегодняшнее заявление о мехгорке с нодом согласовал?

— А если бы не согласовал, так что?

— Ты не задирай, не задирай! Скажи прямо — давно решил, что у меня вот так все скажешь?

— Здесь, в Москве, решил.

— Значит, твой нод ничего не знает.

— Знает. Я ему звонил.

— И что он?

— Пообещал к награде представить.

— Ясно-понятно. Значит, сам нод, если бы он приехал, а не ты, промолчал бы? И ведь никто бы не упрекнул, а? Никто бы не докопался. Уж на что я изучил вопрос, а мне и в голову не пришло… Промолчал бы, значит. Еще бы: имея такой запас прочности, вы бы как сыр в масле катались… Все это так, но ведь ты, Михаил Сергеевич, нода-то вроде в лужу посадил?

— Неправда. Мы с ним еще до моей поездки трахнулись лбами по этому поводу.

Что ж, так, видно, и было. При всем своем честолюбии Баконин на коварство, на подножку неспособен. Хотя грешок, конечно, есть: не упустил случая подать себя.

— И что ж, вы часто лбами трахаетесь? Искры из глаз?

— Дело делаем, а целоваться-миловаться не обязательно.

— Добрые отношения тоже вещь не последняя. Это я на будущее. Придется же и тебе когда-нибудь отделение принимать.

— Смотря какое.

— Ишь ты!

— У меня сейчас отделение — грузооборот больше, чем на всех железных дорогах Англии.

Долгушин остро глянул на него. Баконин понял.

— Что вы, Марк Денисович! Я в мыслях не держу. Нод у меня как нод. На месте человек. Это я вам как на духу. Но уж если до конца, без утайки — на отделение вроде нашего я бы… Руки свербят.

— Подумаем, не спеши… Скажи, за какое ты там новшество в капитальном ремонте пути ратуешь?

— Вам уже сказали? Это хорошо!

Воодушевившись, он объяснил, в чем дело.

— Интересно! — Долгушин сделал пометку в настольном блокноте, — Посоветуюсь с путейским главком.

— Интересно-то интересно…

— Не поддерживают ноды?

— Не перестаю твердить: каждый копнит свою копну.

— А ты о своей копне не печешься? Стянешь к себе тяжелую технику со всей дороги — накопнишь будь здоров!

— Закончу — тотчас отдам всю технику следующему отделению.

— А тебе не верят. Считают, за счет других вырваться хочешь.

— Можно начать с любого другого отделения.

— Вот это уж иное дело. С Ручьевского, например.

— Эх, Пирогов не в форме! Ничего, не я буду, если не увлеку его. Будет ажур. Завтрашний день за моим методом.

Ну Баконин, ну Миша! Как сказал Глеб Андреевич, так и вышло: гроханул-таки — «мой метод». Уже «мой метод». Но это, дорогой Глеб Андреевич, деталь. А в целом шатковато тут у тебя, шатковато. Конечно, хитрит немного Миша. Хотел, хотел с себя начать. Рвануть. Верен себе. Уж он-то любит, чтобы его копна встала раньше других и выше других.

— Значит, с Пирогова, как прежде, глаз не сводишь? Дайте мне точку опоры, и я переверну мир. Говорят, на Ручьеве-Сортировочном Пирогов был именно такой опорой?

— До Архимеда мне!..

— Уж ты скромник!

— Не понимаю, к чему вы все это? Никто на Средне-Восточной не ценит так Пирогова, как я.

— Опять «я».

— Но если я действительно ценю. В конце концов, я, а не кто-то другой, его из управления вытащил.

— Ты?

— Именно я. Он у Готовского в службе сидел. Не знаю, представляете ли вы, что такое Готовский.