Чтение онлайн

— Полагаю, ты догадываешься, зачем я тебя?

Пирогов выжидательно промолчал.

— Я спустила твоему цеху темник.

— Цех учитывает его.

— Только учитывает?

— Этого мало?

— Прекрати, Олег! Есть темник, и ни полшага от него. Ни полшага, Олег.

Две линии составляли суть программы, которую Ксения определила экспериментальному цеху: во-первых, никаких глобальных проблем — все разработки должны быть привязаны к конкретным условиям Ручьевского узла, во-вторых, в данный момент основные силы цеха — на локомотивное депо.

— Пожалуйста, не своевольничай. Твой цех не какой-нибудь сеттельмент на отделении.

— Я так и не считаю.

— Что-то у тебя в конструкторской я не заметила ни на одном из кульманов чертежей поточной линии для роликов.

— А я не устаю повторять: в локомотивном депо на ремонте роликовых подшипников работают три слесаря, а ты хочешь, чтобы целый коллектив конструкторов полгода или год трудился ради создания им роскошнейших условий.

— А как быть с научно-технической революцией?

— Трое слесарей могут потерпеть.

— Как ты полагаешь, нужны опытно-показательные хозяйства? Предприятия-академии… Отправная позиция для общего рывка?

— Продолжай. Я пока воздержусь.

— Таким предприятием должно стать локомотивное депо. В значительной мере оно уже стало образцом.

— И слава богу! Экспериментальный же помогает вагонникам вылезать из грязи, из черных ремонтных канав. И будет искать средства искоренения тяжелого труда на путейских работах.

— Ты не ответил на мой вопрос: нужны опытно-показательные хозяйства?

— Когда-то в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке демонстрировали фантастических коров. Такие удои давали, что впору целому колхозному стаду. Да только коров этих чуть ли не шоколадом кормили. Вот так и у нас: создадим в лоск заавтоматизированное предприятие, будем козырять им, возить туда разные делегации, а рядом…

— Олег, я сто раз тебе говорила: мы не можем пока быть сильны везде.

— Но начинать надо с тех звеньев, где людям особенно трудно.

— Всему свое время. Повторяю — есть темник. И никаких отступлений. Никаких, Олег! И уж тем более выполнение заказов другим отделениям.

— Ты имеешь в виду Баконина? Для меня в его идее ценно одно — при высоком качестве капитального ремонта наши женщины-путейцы будут меньше махать костыльным молотком.

— Вот что, Олег, этот твой альянс с Бакониным мы финансировать не будем.

Он с достаточной полнотой понял, что могли означать ее слова. И все-таки не поверил. Что угодно, но это!..

— Как — не будете?

— Не будем, и все.

— Ты решишься на это? Решишься не оплачивать наряды? Не давать людям зарплату?

— А на что решился ты? Думал, что делаешь?

— Ксюша, не балуйся такими вещами! Такие угрозы…

— Я не раз предупреждала: кончай партизанщину. Пеняй на себя. Все, что вы там напроектировали Баконину…

— Не глупи, Ксюша!

— …пойдет в корзину.

— Все пойдет в дело. Все будет реализовано. Очнись! Ты не посмеешь.

— Посмею.

— Есть нод, наконец.

— Еще как посмею.

— А нод?

— Посмею. Посмею, Пирогов, посмею.

Она повторяла в злом отупении «посмею», но хорошо понимала, как ограничена ее власть, пока напротив сидит Веденеев. Невероятно, но даже теперь, когда его не избрали в состав обкома, когда ушли документы на персональную пенсию, он не только не выпускает из рук нити управления хозяйством, но старается еще более цепко держать их. Работает много, как никогда. Зорова уходит домой — он еще у себя, Зорова приходит — он уже у себя. Неужели еще надеется на что-то? Или катастрофическое поглупение? Старческий синдром?.. Или такая ревность, что сладить не может?.. В конце концов ей наплевать, что с ним. Но он мешает. Ей, отделению. Виснет на рукоятках управления. Изжил себя, а цепляется, виснет.

— Уповаешь на Веденеева? Иди к нему! Иди, иди!

— Зачем? Ты сама одумаешься.

— Будет, как я сказала.

— Не будет, Ксюша.

Она сорвалась с кресла и почти выбежала из кабинета. Пирогов слышал, как ее каблучки яростно простучали по приемной, как, шумнув дерматиновой обивкой, будто отклеилась, рванувшись, дверь кабинета нода.

— Я в курсе, Ксения Анатольевна. Баконин звонил мне.

— И согласились! Вы хорошо подумали?

— Чем вы возмущены, Ксения Анатольевна? Непокорностью Пирогова? Или тем, что Баконин пробивает свою идею?

— Послушайте, если ему удастся, у нас заберут путевую машинную станцию, полетит наш график капремонта. Какое тут, к черту, форсирование работ!..

Веденеев сидел, потирая левую сторону груди. Глаза его были тусклы, и весь он выглядел каким-то сникшим.

— Ксения Анатольевна, давайте отложим до завтра.

«Заболел? — Она замерла внутренне. — О-о, как это было бы кстати! Сколько еще пройдет, пока решат твой вопрос? А ты будешь тут цепляться за власть, подпирать подпорками свой престиж. Или будешь надеяться на что-то».

— Никогда знать не знал, как болит сердце. А сейчас вдруг прижало. Поеду-ка домой да вызову врача.

«Хоть бы недельки на три! — молила она. — Хоть бы ты развязал мне руки».

На другой день Веденеев не вышел на работу. Взял бюллетень. Зорова автоматически становилась и. о. начальника отделения. «Перст судьбы», — подытожила она, торжествуя.

Первым обратившим на себя внимание шагом и. о. был приказ о временном отстранении Пирогова от должности. Не сделав этого, Зорова не могла работать, думать, жить.

Потребовались какие-нибудь сутки, чтобы она, отрезвев, поняла, как далеко зашла и как напортила себе. Но дело было сделано. Зато разрублен узел. А главные события все равно будут идти своим ходом.

Нет, он уже не цеплялся за власть и не силился поддержать свой престиж. И он ни на что не надеялся. Но четверть века он отдавал всего себя отделению. Жизнь! Веденеев слишком ценил это, чтобы распуститься, махнуть на все рукой. Он будет продолжать отдавать себя отделению до последнего момента. Отдавать естественно и просто. И он не унизится до того, чтобы, опередив события, подать заявление об уходе на пенсию. Пусть думают что хотят, он определил свою линию поведения. Собственно, Веденеев не определял ее. Она логично вытекала из всей его жизни и его привязанности, его самой большой, если не единственной, любви — любви к родной «железке». Продолжать работать на полную силу, даже сверх того — до конца. Он слишком ценил в себе жизнь, отданную транспорту — только ему, — чтобы поступать иначе.