Чтение онлайн

…Веденеев сидел в глубоком кресле бабы Клавы. Он и впрямь чувствовал себя неважно и не жалел даже о том, что с ним нет внука, что он не привез к себе его: все знают, у нода бюллетень, а он будет разъезжать с малышом по городу. В другое время Веденеев использовал любую возможность, чтобы побыть с ним. В другое… Малыш растет с матерью. Веденеев отгрохал сыну свадьбу на весь Ручьев, а кончилось тем, что невестка забрала малыша и ушла. И права. Не осудишь. Не больно радостное получилось у Веденеева отцовство. Дочь не удалась наружностью, хандрит, исходит желчью, сын — красавец писаный, но иных достоинств…

Внук, как и дети Веденеева, когда они были маленькими, любил забираться в кресло бабы Клавы, погружаться в его объятия. Правда, он долго ерзал, выбирая местечко среди неровностей. Удивлялся: «Деда, а чего в нем так много пружин?..»

Веденеев был дома один. Сын и дочь на работе, а жена у компаньонки-закройщицы. Жена не состояла закройщицей ни в одном ателье. Прирабатывала. Веденеев протестовал как мог, но во всем, что касалось достатка семьи, жена и дети составляли единый фронт.

Впрочем, она и без поддержки детей гнула бы свое. Не могла даже мысли допустить, чтобы ее семье, и прежде всего ее детям, жилось хуже, чем семьям, и прежде всего — чем детям, братьев Веденеева. Оклад нода уступал генеральскому младшего брата и профессорскому среднего.

Когда-то была мечтательная, даже экзальтированная девочка-студентка; зачитывалась «Сагой о Форсайтах», мнила себя Ирэн, бредила ее аристократизмом. Веденеев благодушно подтрунивал над ней и звал свою Люцию Валентиновну Галлюцинацией Валентиновной. Начитавшись Голсуорси, видела она картины жизни некоего разветвленного, процветающего клана, подобного клану Форсайтов, и себя в центре его на родственных встречах, протекающих в утонченной светской беседе. Родни по мужниной линии у нее действительно получилось много, а вот клан, наподобие форсайтовского, не вышел. Не только потому, что семья младшего Веденеева перебралась из Ручьева в Москву, а семья среднего — в Киев, но и потому, что отношения всех трех невесток не отличались теплотой.

Кресло бабы Клавы приходилось Веденееву так, что он мог положить голову на овальный верх спинки. Был включен электрофон. Играл Большой орган Домского собора. Бах, хоральные прелюдии. Не очень-то слушалось, Веденеев моментами насиловал себя, и все-таки музыка отвлекала. И слава богу, что в доме никого. Не рискуешь услышать, как проедутся сын или дочь по поводу запоздалой отцовской слабости к серьезной музыке. Однажды, когда Веденеев привез из Москвы сразу полсотни пластинок с записями выдающихся исполнителей-инструменталистов, и в их числе пластинки — невероятная удача! — легендарного Казальса, Веденеев услышал шепоток дочери: «Вечер был, сверкали звезды, на дворе маразм крепчал».

Нет, Бах все-таки не шел. Веденеев выключил электрофон. Поставил другую пластинку. Постарался себя настроить: сейчас зазвучит тончайшее кружево музыки Вивальди.

Вот в этот момент и позвонил ему начальник дороги:

— Можешь говорить-то? Ничего?

— Вполне.

— А что врачи? Когда поднять думают? А то тут…

— Если срочное что-нибудь, я готов.

— Ну, не горячись, не горячись! Мировая революция, как говорится, не пострадает. Но понимаешь… — В трубке послышалось знакомое тягучее покашливание, покрякивание. — Как поправишься, приезжай. Понимаешь, чем скорее, тем лучше.

— Что ж, я могу сегодня.

— Прямо уж и сегодня!.. Или ты что, не настолько болен? Вот и я удивился, как мне сказали. Бюллетень-то ты не любитель… Ты о приказе этом, насчет Пирогова, знаешь?

— Не видел. Чей приказ?

Новая пауза. И снова покашливание. Покашливал, покашливал да и в самом деле раскашлялся. Было слышно, как налил воды, как сделал глоток, другой.

— Если без риска для здоровья, то давай, Виталий Степанович, приезжай.

Проводник принес постельное белье, и Веденеев закрылся в купе. Вагон стонал всеми суставами, подпрыгивая на стыках. Старой конструкции мягкий вагон, неистребимо пропахший пылью. Из тех, что ставят в местные затрапезные поезда. Фирменный поезд, проходящий через Ручьев, прибывал в Старомежск в неудобное время. Правда, большинство командиров не считались с этим, предпочитали ехать с удобствами и шиком. Некоторые ноды даже своим салон-вагоном ездили.

Может, Веденеев и рисовался немножко своей неприхотливостью. Самую малость. Скорее даже иначе — он просто уважал себя за нее.

Он любил мерный стук колес, покачивание вагона, голос электровоза, оповещающего: я иду. Любил, когда вагонное окно окатывает дождь или бьет по стеклу снег, а поезд идет, идет, посмеиваясь над непогодой, и в лад с ним затаенно звенит путь… В поезде, случалось, вспомнятся вдруг какие-то зовущие картины. Встанут перед глазами. Хотя бы тот невесть отчего запавший в душу кусочек города, где Веденеев оказался как-то в дождливый день: улица, выходящая к городскому пруду, холодноватый мокрый гранит набережной, кинотеатр в угловом доме и весело бегущие к нему девушки, наверно студентки, в плащах, с открытыми зонтиками; смеющиеся чему-то парочки у входа в кино, а в огромном окне — рекламный щит с названием фильма: «Шербурские зонтики»… Что за Шербур, что за зонтики, о каком неведомом мире рассказывает фильм?.. И когда бывает такой же дождливый день, возникает вдруг острое желание навестить то местечко у озера, испить те же неясные, милые, щемящие сердце ощущения… Почему именно тот кусочек города? Почему именно в дождливый день? А сколько их, таких вот непонятно дорогих, манящих картин тревожит душу? Может, он, Веденеев, рожден непоседой, бродягой, но умеет владеть собой?

В купе кто-то негромко постучал. Веденеев открыл. Проводник.

— Чайку, Виталий Степанович? Свежий. Только заварил.

— Чайку давай. Чаек — это хорошо.

Езды еще ночь целиком. Он уснет. Верит, что уснет. В поезде Веденеев спал лучше, чем дома.

Даже в приемную он вошел настороженный. По поведению секретаря можно угадать немало.

Услышал радушное:

— О-о, Виталий Степанович! А Глеб Андреевич уже справлялся о вас.

За время начальствования Глеба Андреевича на Средне-Восточной было столько ситуаций сложных, острых, острейших, наиострейших, что, казалось, ничего нового, непережитого уже не могло случиться и он, Глеб Андреевич, знает решительно все, что мыслимо знать человеку, возглавляющему дорогу. Ситуации повторялись, отличие было лишь в каких-то частностях. И повторялись решения, принимаемые Глебом Андреевичем, — их подсказывали ему опыт и память. А память у него была превосходная, он сам восхищался ею. Правда, сейчас он уже не опирался на нее столь безоглядно, как прежде, когда держал в голове каждую мелочь, какой бы давности она ни была — месячной, полугодовой, годовой. У него под руками неизменно оставался аппарат управления — сотни исполнителей, они должны помнить. Случалось, однако, подводили, и Глеб Андреевич возмущался, особенно в кругу семьи: не те стали работники — страстности нет. Мы-то в молодости по восемнадцать часов в сутки!.. На рассвете домой возвращаешься — и счастлив, горд… Бывало, и гневался. Выказывал гнев. Но бывало плохо и раньше, а все равно потом все утрясалось, образовывалось. Спокойные и неспокойные для дороги периоды сменялись, а он, Глеб Андреевич, остается стоять как утес над потоком событий.

Приняв Веденеева, Глеб Андреевич велел никого к себе не пускать. Однако отвлекаться то и дело приходилось. Появлялась секретарь и в одинаковой тональности, осторожно, почтительно тихо произносила: «Глеб Андреевич, возьмите трубку, вас просит секретарь обкома такой-то». Или: «Глеб Андреевич, возьмите трубку, вас просит заместитель министра такой-то…» Привычно, свободно он вел речь о делах большой, почти государственной значимости. Положив трубку, спокойно возвращался к разговору с Веденеевым.

— …Ну и слава богу, что обошлось. Испугал ты нас: уж не инфаркт ли? — Он пытливо посмотрел на ручьевского нода. — И слава богу, что ничего страшного. — Он снова пристально глянул на Веденеева. — А теперь скажи, как же это Зорова-то? Что за дурацкий приказ такой? А ведь ты, похоже, знал о нем, когда я тебе позвонил. Ну скажи прямо: знал?

— Тогда уже знал, Глеб Андреевич.

— Тогда… А может, и пораньше?.. Зарвалась, значит. Выкинула номерок. Скажи ты мне, бога ради, что она за человек? Прямо скажи, что о ней думаешь.

Веденеев долго тянул с ответом.

— Легко, удачливо вверх по службе идет. Ну и уверовала: что ни изречет — истина в последней инстанции.

— Выходит, не слишком умна, что ли?

— Да нет, мозгами ее бог не обидел. Куда до нее иному из нас. Но вот — амбиция. И еще… Вот вы сказали: не слишком умна, что ли? Я бы так выразился: душой не слишком умна… Но при всем том у нее масса достоинств. Масса.

— Еще бы! Не зря ты старался заполучить ее… Давно у них с Пироговым-то?