Чтение онлайн

Приехав в Крутоярск-второй, Рита прежде всего поспешила в депо, повидать отца.

Хотя Рита знала, что отец ждал ее, она вряд ли представляла, насколько горячо он ждал и как мучительно длилось для него в этот день время. Еще накануне, вечером, Рита сообщила ему, что собирается в город и что, наверно, забежит к библиотекарше. Тогда же, собравшись с решимостью, она в осторожных выражениях уведомила его, какое опасное признание вырвалось у нее при последнем свидании с младшей Оленевой.

Но взволнованность, с которой Максим Харитонович ждал в этот день дочь, объяснялась не только лишь тем, что он сознавал значение ее сегодняшнего визита в больницу.

Утром был разговор с женой. Добрынин завтракал на кухне, рядом со своей постелью, когда Ольга вышла к нему из комнаты. Она успела причесаться, даже чуть подкрасила губы, но на лице желтели отеки, и вся она была изнуренная, истерзанная — словно и не спала вовсе. Остановилась, взявшись за дверной косяк. Добрынин молча, ожесточенно жевал. Теперь, когда она вышла к нему, встала перед ним, он старался скорее справиться с завтраком и уйти.

— Не даром сказывают, — начала она, — бог-то, он правду видит. Все одно за подлость расплата приходит. Все одно… Пропадает у твоей дочка-то. Кровью плюет. Операция ей будет.

Добрынин перестал жевать. Справившись с дрожью, охватившей его, поднял глаза:

— Кто тебе накаркал?

— Городилова-старшего жена сказывала.

Максим Харитонович встал, ничего не ответив. Нервно теребя пуговицы у ворота гимнастерки, пошел к полушубку, висящему у входа в избу.

— Погоди!.. Погоди, Максим! Давай хоть раз поговорим, тихо, по-хорошему. Хоть раз.

Он задержался у вешалки:

— Ну.

Ольга опустилась на табуретку.

— Господи, господи!.. Как же дальше-то? Как же, Максим?

— Я уже говорил тебе и опять повторю: или я с Риткой уйду, или ты уходи. Дом пополам. Выбирай любую половину и продавай.

— Куда же я? Сердца в тебе нет. Что творишь! Ведь я пожалела тебя. Люди-то советовали мне к твоему партийному секретарю пойти. А нет, так выше. Я никуда не пошла. Пожалела тебя, простила. Знаешь ты или нет, никуда не пошла.

— Знаю.

— И ты-то тоже ведь не встречаешься уж с ней. Известно мне, не встречаешься. Значит, кончено у вас. И я с вином кончу. Клятву тебе даю. Брошу, капли в рот не возьму.

Он не ответил, протянул руку к полушубку.

— Ритка вон взрослая совсем, — продолжала Ольга. — Того гляди, замуж выскочит. Вовсе бобылем останешься. Бобылем ведь, Максим!

— Ничего, проживу.

— Бобылем, значит, лучше, чем со мной? Или выжидаешь? Эту свою… выжидаешь?.. В последний раз прошу. Ведь простила я тебя. Добром прошу. В последний раз, слышишь!.. Ну, гляди, Максим! Гляди! Жалела я, прощала, а теперь все. Довел ты меня. Ославлю тебя. До самого высшего начальства дойду. Затаскают тебя. И ей счастья не будет, слышишь? Аукнутся мои слезы. Дочка-то у ней совсем доходит… Что побелел? Ну, ударь. Ударь хоть раз в жизни!

Добрынин стиснул зубы и толкнул дверь.

Сейчас, полный тревоги и боли за Лилю и Любовь Андреевну, он стоял у слесарного верстака в своем цехе и поглядывал на стенные часы. Перед ним лежало несколько медных краников, собранных и разобранных. Один из них он собирал на весу. Думая свои думы, механически, проворно работал пальцами.

Оставался еще поезд — последний, с которым Рита могла успеть вернуться из города и не опоздать на смену. Если уж и после этого поезда она не появится, значит, давно приехала, но решила не заходить сюда, потому что привезла плохие вести.

Как это нередко случалось в арматурном цехе, Добрынин всю смену работал один. Собственно, арматурный лишь для краткости величали цехом. По сути дела, это просто была небольшая группа слесарей, занимающихся ремонтом арматуры котла.

Когда Рита вошла, Максим Харитонович не прервал своего занятия. Но в прильнувшей к верстаку фигуре его появилась необычная напряженность и оцепенелость. Зато пальцы заработали еще стремительнее.

Рита знала, что отец сам ни о чем не спросит. Будет ждать, затаившись.

— В поликлинике, у кожника была, — словоохотливо начала она. — Ну и врач — слова не вытянешь. В лесу, что ли, вырос, языку человеческому не обучился. Один раз такому покажешься, во второй — помирать станешь, не пойдешь…

Каждый раз, когда во время поездки в город Рите доводилось повидать Лилю, она делалась невероятно болтлива с отцом — к кому заходила, с кем повстречалась, с кем поздоровалась; просто не узнать девушку, сущая сорока-тараторка.

Так же и сейчас. С врача переключилась на секретаря комитета комсомола пассажирского депо — около вокзала повстречались («Расхвастался — музыкальный лекторий у себя открыли, артисты приезжают»); с секретаря комитета переключилась на председателя отделенческого спортивного общества «Локомотив» — он в поликлинике процедуру принимал («Показал мне таблицу розыгрыша по хоккею, самые свежие данные. Получается: что наши уже на втором месте. Ей-богу, возьмем нынче первенство по дороге»).

— …Заскочила заодно к своей Оленевой, — продолжала она в том же темпе и на той же ноте. — А она молодец: давай, говорит, стану мешочки для тонкой очистки топлива шить. Завтра я ей материал повезу…

Краник вывернулся из рук Максима Харитоновича, он подхватил его стремительным, нервным движением:

— Куда ты, маш-кураш!

И по тому, как смущенно и счастливо прозвучало это тихое трепетное восклицание, Рита могла заключить, что отец понял все. Сделав короткую паузу, она уже хотела было переключиться на новую тему, но отец, изменив себе, спросил вдруг сам, тихо и хрипло:

— Кровотечение-то не повторялось у ней?

— Что ты? — удивилась Рита. — С чего? Все хорошо. Говорю тебе, рвется нам помогать.

Она затараторила дальше:

— Какая красота новые трамваи! Стекла огромные…

В цех вошли Овинский и Сырых. Рита умолкла и улыбнулась украдкой.

Виктор Николаевич любил заглядывать в этот уголок депо. У арматурщиков всегда чисто. Обитый оцинкованным железом верстак, трое слесарных тисков, аппарат для испытания инжекторов и даже жестяные банки на окне, в которых росли цветы, — все было начищено, надраено: казалось, пылинки не найдешь. Не цех — лаборатория. Арматура паровозного котла — инжектор, краники, водомерные стекла — легковесна; снял, вытер и неси себе в цех. Не то что какой-нибудь дышловый механизм, в котором есть такие детали, что не только не утащишь, с боку на бок не перевернешь. Ремонтировать их приходится чаще всего прямо возле паровоза, в цехе разборки. А паровоз, известное дело, — уголь, пар, смазка; как его ни вылизывай, все равно грязи натащит.

В цехе Овинский продолжил начатый с Сырых разговор, подключив к нему Добрынина. В первый момент Максим Харитонович держался с Сырых более чем благодушно. Он вообще удивил сегодня Овинского — возбужден, шутит, хохочет; глаза прячет, но, если покажет, словно живыми огоньками сверкнет.

Разговор обострился, когда Сырых сказал другу, что пока будет помогать Тавровому по части снабжения.

— Значит, чиновником по особым поручениям при начальнике депо? — заметил Максим Харитонович.