Чтение онлайн

Хотя в кабине работал мощный калорифер, у Кряжева закоченели ноги. Такого еще не бывало. Свежий леденящий воздух шел снизу, от пола, из-под педали песочницы; острым холодом тянуло от трубок тормозного крана, установленного сбоку от машиниста. Иногда Кряжеву казалось, что он ощущает, как плотен за стеклами кабины сизый от стужи воздух. Творилось что-то невероятное.

Кряжев почувствовал за собой движение — с откидного сиденья, укрепленного на задней стенке кабины, поднялся Юрка Шик. Сиденье, опрокинувшись, стукнулось о стенку, но звук удара дошел до Кряжева ослабленным, приглушенным тем беспрерывным шумом, который стоял в кабине. Но этот шум был сущим пустяком в сравнении с тем грохотом, который мгновение спустя наполнил кабину. Он бил по ушам, по всей голове и, казалось, имел физический вес. Это Юрка открыл дверь в машинное отделение… Еще мгновение спустя грохот разом прекратился, его словно топором обрубили — Юрка захлопнул за собой дверь. Теперь обычный шум, наполнявший кабину, не замечался, и какое-то время казалось, что в кабине стоит едва ли не идеальная тишина.

Тепловоз шел по станции. На стрелках кабину мотало из стороны в сторону. Вот и последняя стрелка. Кабину болтануло еще раз, но дальше тепловоз побежал уже без качки, ровно, лишь продолжая, как обычно, мелко дрожать всем своим корпусом.

«Еще одна позади», — подумал Кряжев о только что оставленной станции. Он подумал об этом без облегчения, но с торжеством и ожесточенностью, как человек, который одержал очередную победу, но которому далеко до окончательной победы и он должен еще бороться и бороться. Та натянутость нервов и та предельная собранность мысли, внимания и физических сил, которые были в Кряжеве на протяжении всей этой поездки, и сейчас ни в малейшей степени не ослабли. Впрочем, сам он не замечал ни натянутости своих нервов, ни всей своей внутренней напряженности, как не обращал внимания на свои закоченевшие ноги.

Неприятность могла случиться в любом узле локомотива. И все-таки наиболее вероятная угроза таилась в масляных холодильниках.

Они были расположены в задней части каждой из двух секций тепловоза, рядом с водяными холодильниками. Масло, проходя через тонкие трубочки-соломинки, охлаждалось здесь, чтобы затем вернуться к дизелю, взять от него излишнее тепло, не дать перегреться его деталям.

Холодильники омывались наружным воздухом. Чем ниже была его температура, тем лучше масло охлаждало детали дизеля. Но чем сильнее охлаждалось само масло, тем опаснее было для холодильников — масло густело. Кряжев достаточно хорошо сознавал, как легко могут полопаться в холодильниках их тончайшие каналы.

Оградить холодильники от наружного воздуха — рискуешь перегреть дизель; не оградить — рискуешь переохладить масло. Так беда, и так беда. Где она, проклятая середина? Как ее получить?

По выезде из Затонья Кряжев принял меры, о которых знал еще с курсов переподготовки. Но чутье подсказывало ему, что сейчас, в столь страшную стужу, меры эти недостаточны. Следовало предпринять еще что-то. Он приблизительно нащупывал, что именно следовало бы предпринять. Но он боялся этих шагов, потому что не был уверен, что они не вызовут каких-нибудь новых, непредвиденных осложнений.

С болью отмечая, что в знаниях его допущен пробел, мучаясь своим неведением и своей неопытностью, он никого не обвинял в этом. Было не до обвинений. Но, едва миновав Каплуново, Кряжев опять вспомнил, что перед Каплуновом на разъезде Сартык он видел заиндевелый, оцепеневший поезд, который следовал в том же направлении, что и поезд Кряжева. Почему же он задержался? Почему его остановили на разъезде, а Кряжева пропустили вперед? Когда эти беспокойные вопросы опять вспомнились ему, он подумал о всех других машинистах депо, находящихся сейчас в пути. И, подумав о них, он вспомнил, что все они окончили те же курсы, что и он, что они пользовались теми же учебниками и инструкциями, что и он, и что, следовательно, в их знаниях допущен такой же пробел, что и в его знаниях. К тревоге за свой рейс, за свою машину добавилась тревога за другие машины, за других машинистов, за депо.

В кабину снова ворвался оглушительный грохот — вернулся из дизельного отделения Юрка. Захлопнув за собой дверь, Юрка склонился над сидящим машинистом.

— Пятьдесят, пятьдесят пять, — доложил он о температуре воды и масла во второй секции.

Кряжев кивнул, не поворачивая головы. Лицо его оставалось спокойным, хотя температура прыгала возле самого нижнего предела, и даже Юрка отдавал себе в этом ясный отчет. И хотя Юрка знал, что Кряжева не могло не взволновать падение температуры, хотя он знал, что именно в ответственные минуты машинист бывает особенно скуп на слова, — хотя Юрка знал все это, внешнее спокойствие машиниста подействовало на него укрепляюще.

Усевшись на откидное сиденье позади машиниста, Шик, как и Кряжев, принялся с напряженным вниманием смотреть вперед. Он мог не делать этого, потому что помимо самого Кряжева за сигналами следил Зульфикаров, но привычка, усвоенная за годы езды на локомотивах, брала свое. Устремившись взглядом вперед, Юрка ждал, какой очередной огонек возникнет там, в туманной глубине, поглотившей две белесые нити пути.

После адского грохота в дизельном помещении у Юрки было такое ощущение, как будто уши ему заткнуло пробками; Шик энергично и досадливо потряхивал головой, стараясь поскорее освободиться от этого раздражающего состояния.

Все трое молчали. Лишь изредка раздавались громкий возглас Зульфикарова, называвшего очередной сигнал, и более спокойный возглас Кряжева, который неизменно и привычно вторил помощнику. Машинист сидел, как обычно, в прямой, устойчивой позе. Левая рука его лежала на рукоятке контроллера и время от времени делала короткие, неторопливые движения. Правая рука покоилась на рукоятке тормозного крана. Иногда машинист переносил правую руку на рычажок сирены, и тогда становилось видно, что, хотя вся головка тормозного крана была окрашена в красный цвет, рукоятка стала уже белой, будто отникелированной: за время эксплуатации тепловоза жесткие, сильные ладони машинистов успели стереть краску, отполировать металл.

Все шло как обычно. Будто и не было за окнами кабины оцепеневших, мертвенно пустынных полей, окаменелого леса, окаменелого солнца и злого неподвижного тумана, завесившего поля, лес и солнце; будто и в самую кабину не вползал из-под белой от изморози педали песочницы цепкий, жгущий холод.

Все шло как обычно. Разве что только машинист чаще, чем всегда, поглядывал на измерительные приборы. Впрочем, и это Юрка улавливал не каждый раз, потому что Кряжев сузил глаза и они лишь поблескивали знакомой чернотой в лезвиях-щелках.

Шик опять поднялся. Обычно он навещал дизельное отделение через каждые два прогона и в основном во время поездки находился в кабине. Сегодня же было наоборот: Юрка оставлял дизельное отделение лишь для того, чтобы немного отдохнуть от грохота машин и подышать в кабине чистым воздухом.

Открыв дверь в машинное отделение, Юрка почувствовал себя так, как если бы он погружался в бассейн, до самых краев наполненный какой-то ревущей, бушующей массой. Миновав коротенький проход между наружной стенкой тепловоза и высоковольтной камерой, Шик вышел к дизелю. Огромная, дрожащая от собственного рева машина вытянулась на несколько метров. Она смотрела на Юрку длинным рядом прямоугольных глазниц. В глубине глазниц поблескивали форсунки, масляные насосы и примыкающие к ним трубки. Машина, не таясь, показывала каналы и клапаны своего питания, свое святая святых.

В помещении было холодно и угарно. В конце секции, там, где уже не было машин и где, сильно сужая помещение с обеих сторон, выпирали две объемистые шахты холодильника, горела под потолком электрическая лампочка. Миновав дизель, Шик послушал, как стучит компрессор, и, скользнув взглядом по светло-серым стенкам шахт холодильника, прошел между ними в следующую секцию тепловоза. Здесь машины и оборудование располагались в обратном порядке: секция начиналась с холодильника, далее был компрессор, а за ним — огромное светло-серое тело дизеля.