Чтение онлайн

— Предложи что другое, коли знаешь, — огрызнулся Сырых.

— Предложу, — без прежнего добродушия, с ехидцей, с кипяточком откликнулся Добрынин. — Приемная у Таврового пока пуста, дверь в кабинет некому открывать. Наймись.

— Ты это что, Максим? Ты что себе позволяешь? Совести у тебя нет.

— Совести нет? — Добрынин дернул плечами. — А без дела болтаться совесть есть?

У них у обоих, и у Добрынина и у Сырых, была эта привычка — подергивать плечами. Первый делал это, когда был с кем-нибудь не согласен, то есть как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Максим Харитонович коротко, быстро подбрасывал угловатые энергичные плечи, вслед за чем обрушивал на собеседника свои прямолинейные и запальчивые, как всегда, возражения. Семен же Корнеевич подергивал плечами в моменты замешательства, растерянности или испуга, то есть тоже как раз в те моменты, которые случались у него довольно часто. Обычно никаких слов за этим его движением не следовало.

У обоих эта их манера по внешнему своему рисунку напоминала манеру Лихошерстнова ни с того ни с сего делать вдруг резкое, выразительное движение корпусом — словно сбрасывать с себя что-то. Очевидно, еще в молодости Максим и Семен скопировали своего друга, а возможно, сразу все трое стали подражать кому-нибудь.

— Говорю тебе, пока по снабжению помогать буду.

— А потом?

Сырых замялся. Овинский пояснил за него:

— Начальник депо Семена Корнеевича в председатели месткома метит.

Добрынин усмехнулся. Повернувшись к верстаку, взял детали краника. Проворно заработав пальцами, произнес отчетливо:

— Болтаешься ты, Семен, как щепа в проруби.

Сырых вспыхнул:

— Виктор Николаевич, укажите ему!

Овинский задумчиво потер рукой темя.

— Говорят, вы, товарищ Сырых, в свое время отличным слесарем были. Равнялись на вас. Почему бы вам не вернуться к своему делу?

— Во! — Добрынин быстро, всем корпусом повернулся к Овинскому. — В самую точку, Виктор Николаевич, в самую точку!

— Так почему? — повторил секретарь партбюро.

Теперь пришла очередь Сырых дернуть плечами. Как всегда, за этим движением не последовало никаких слов. Только выражение возмущения и обиды на лице сменилось выражением растерянности, почти испуга.

— Послушай, что я тебе скажу, Семен, — снова вмешался Добрынин, он положил на верстак полусобранный краник. Вспомнив о дочери, невольно покосился в ее сторону. Но Рита нимало не смутилась. Даже не попыталась сделать вид, что не замечает недовольство отца. Когда секретарь партбюро и Сырых пришли в цех, она направилась было к двери, но, едва заслышав начало разговора, навострила уши. Теперь она тем более не собиралась покидать позицию. Любопытствующие чертики так и прыгали в ее глазах. — Сколько ты должностей переменил? — продолжил Максим Харитонович, так и не выставив дочь из цеха — оттого ли, что был обезоружен дерзостью ее ответного взгляда, оттого ли, что решил, что ей не повредит послушать. — Пальцев на руках мало, чтоб сосчитать. Небось, если разуться, все равно не хватит.

— Сам я, что ли, — отозвался Сырых. — Вверху решают.

— А ты что, неодушевленный предмет? Есть у тебя самолюбие? Гордость у тебя есть?

— Я коммунист, Максим. Куда направят, там и выполняю свой долг.

Добрынин дернул плечами:

— Ты брось, брось такие слова зазря употреблять. Выполнение долга называется — более года на одном месте не сидишь.

— Да виноват я, что ли! Должен я жить, в конце концов?

— Кто тебе жить не дает?

— Что же, не работая жить?

— А разве я не работаю?.. Кем ты был, Семен, и кем стал! Выдвинули тебя, дурака, однажды в начальство, сделали ошибку. С Лихим не ошиблись, а с тобой ерунда получилась. Ошибку сделали, а поправить никак не поправят. Держат тебя, кто жалеючи, а кто по глупости либо халатности. Или еще хуже — кому-нибудь выгодно около себя такого деятеля иметь. А ты и довольнешенек. Привык. Трешься среди начальства — вроде и сам что-то значишь. А ведь когда-то в самом деле значил, Семен! Ты прислушайся, прислушайся, что тебе Виктор Николаевич советует. Самый почетный выход для тебя.

Но Сырых не ответил другу; даже не глянув на него, вышел.

Максим Харитонович в сердцах махнул рукой, повернулся к верстаку и, взяв полусобранный краник, принялся ввинчивать одну деталь в другую. В наступившей тишине было слышно, как, тоненько и бойко поскрипывая, трется резьба о резьбу.

— Обиделся… — произнес в раздумье Виктор Николаевич.

— Дураки всегда обидчивы, — отозвался Добрынин. — А ведь хороший мужик. Трудяга. И честен необычайно, копейки зря не присвоит… Ладно, поглядим, что дальше будет. Вы от него не отступайтесь, Виктор Николаевич!

— Постараюсь… А я к вам с новостью. Сдавайте ваши краники-винтики. Есть задачи поважнее.

— Какие? Где?

— У Булатника.

— На дизеля?! В цех топливной аппаратуры?

— Туда.

— Ну и день сегодня! Стойте, а Тавровый?

— Согласовано.

— Ах ты маш-кураш!

Булатник, присев возле сварной металлической конструкции, зачищал напильником углы. Конструкция эта была станиной будущего стенда для испытания топливных насосов дизеля. По расчетам Булатника, его стенд должен быть много точнее в действии и портативнее, чем те, что уже были в других тепловозных депо страны. Гена задумал его на принципиально новой основе: те стенды позволяли установить вес топлива, проходящего через насос, а стенд Булатника — объем. Впрочем, для создания стенда Гена ничем, кроме только что сваренной станины да своих замыслов, пока не располагал. По этой причине в голове и в душе его царило полнейшее расстройство. Было то страшно тревожно и больно за судьбу всего дела испытаний и ремонта топливной аппаратуры, то стыдно за себя, за свою нерасторопность и непрактичность, то просто до слез жалко, что зря уходит время и пропадают интересные замыслы. Гена двигал напильником, а мысли его, горькие и бессвязные, текли сами собой, будто осенний дождь, то притихая, то возбуждаясь.

В противоположном конце цеха три слесаря возились с форсунками и все по той же причине нехватки подходящих приспособлений и инструментов на чем свет стоит костили начальство — по восходящей линии: начинали с Булатника, кончали министром.

В цех влетела Рита.

— Сказать новость, Геннадий Сергеевич? — прошептала она, наклонившись к инженеру. И, не дожидаясь, пока Булатник выразит свое согласие или несогласие выслушать новость (бесполезно — пока он соберется, пройдет целая вечность), выпалила: — К вам в цех переводят папу. Сейчас Овинский сказал.

Инженер поднялся. Нет, не вскочил. Вскочить мог кто-нибудь другой, а он именно поднялся. И все-таки с его стороны это была на редкость быстрая реакция. Во всяком случае, Рите даже показалось, что сейчас он произнесет что-нибудь.

Нет, Булатник был верен себе. Поднявшись, он молча уставился на девушку. «Боже, и за что я люблю этого немого идола!» — мысленно воскликнула она.

Между тем в голове и в душе «идола» совершались удивительные метаморфозы. Еще минуту назад цех был для него голым местом, пустыней, в коей произрастали одни лишь несчастья. Теперь он как по мановению волшебной палочки заполнялся полезнейшими, прекраснейшими вещами. О, Гена лучше, чем кто-либо, знал, что такое Максим Харитонович Добрынин. Во-первых, это сумасшедший напор, перед которым не устоит ни одна кладовая, ни один мастер, ни один командир, ни один человек вообще, во-вторых, это руки чудесника, способные из гвоздя сделать пружину, в-третьих, это смелая изобретательская мысль, в-четвертых… Нет, даже Рита не знала, какую она принесла потрясающую новость.

Трудно сказать, сколько прошло времени. Лицо Булатника расплылось в широчайшую улыбку. Но это было еще не все. Случилось невероятное: большие, сильные руки инженера медленно поднялись и сжали Риту за плечи.

Рита, вспыхнув, потупилась. Все исчезло для нее — открытая дверь, возле которой они стояли и мимо которой по коридору то и дело проходили люди, пустой светлый цех, слесари, работающие в дальнем конце его. Остались только эти руки… Сколько он будет держать ее так? Раз, два, три… Не двигайся, не шевелись! Стоять бы так без конца.