Чтение онлайн

Кто мог предупредить вашего друга в Турине, что Курчо арестуют?

Я не знаю. Это единственная загадка во всей истории БР, которую ни я, ни кто-либо другой не может объяснить. Ни даже прокуратура Турина, которая начала расследование, но ничего не выяснила. Или, по крайней мере, они никогда не говорили об этом. Кто знал о попытке Джиротто внедриться от имени Далла Кьеза? И об операции, которая должна была начаться в Пинероло? Карабинеры. Судьи, которые нами занимались. Возможно, кто-то из тех, кто занимался созданием ложного образа монаха-партизана. Возможно, слух просочился от кого-то, кто симпатизировал нам среди магистратов, трудно представить это среди карабинеров.

Вы обсуждали это?

Потребовалось несколько дней, чтобы убедиться, что шпионаж вел Джиротто. Он попросил о встрече, изображая обиду; он попытался снова — невероятно. Мы назначили ему встречу в Турине, чтобы посмотреть, что происходит, и при простой проверке обнаружили, что район кишит полицией. Только тогда мы разоблачили его как шпиона с листовкой. До этого момента те, кто принял его с распростертыми объятиями, хранили молчание. Как и мы, они купились на историю о бывшем партизане.

С тех пор и по сей день она время от времени всплывает как подозрение, сказанное и несказанное, подтвержденное только некоторыми СМИ и построениями коммунистической стороны после дела Моро. Но как вы объясните, что оно возникает среди ваших товарищей?

Не путайте Франческини с моими товарищами. Они слишком хорошо знают меня таким, какой я есть, и ни одного из них не трогают сомнения, даже тех, кто меня недолюбливает. Они считают меня бригадиром doc всех, раскаявшихся, разобщенных, приверженцев и даже невинных. Должны ли они отвечать тем, кто бросает в меня такие тяжелые оскорбления? Я не знаю. Проблема не в том, что они молчат обо мне, а в том, что они молчат о себе, о своей истории. Это серьезная вещь. Тысячи товарищей замалчивают свою память, стирают смыслы целого периода своей жизни. Смыслы, которые принадлежат не только им, они принадлежат делу, которое ознаменовало более чем десятилетие страны.

Глава четвёртая. Наш враг — государство (1974-1977)

Когда арестовали Курчо и Франческини, кто остался из старых лидеров?

В основном, Маргерита и я, которые очень хорошо понимают друг друга. Сначала нужно было восстановить лидерскую группу. Не было цепных падений, как после Виа Боярдо, но потерять более опытных товарищей, которые всегда являются элементом равновесия даже в разнообразии, — это серьезно. С 1974 года полиция не даст нам покоя: нам придется восстанавливать руководящую группу более или менее каждые шесть месяцев. Это нелегко, потребуется время и возможность экспериментировать, а именно этого нам и не хватает. Более того, когда лидеры колонны падают, мы не только оказываемся вчетверо меньше, но и месяцами не можем собрать ни крупицы содержательной дискуссии. Оставшиеся испытывают страх, или неуверенность, или отчаяние, и позиции расходятся.

В тот раз тоже так было?

Конечно, было. Это был большой удар. Есть те, кто считает, что теперь остается только наносить удары по аппарату контрреволюции, и те, кто, как я, не намерен отходить от заводов ни на дюйм. Позже я понял, сколько нужно внимания и терпения, чтобы дать каждому возможность преодолеть свое волнение, что вполне понятно, и провести различие между тем, что должно быть решено сейчас, и тем, что должно быть оставлено на завтра. И тут Маргарет, с ее особым пониманием людей и прагматизмом, делает гениальный ход: «Давайте освободим товарища из тюрьмы», — предлагает она. Это идея, с которой все согласны и которая не влияет на выбор линии. Что касается товарища, которого нужно освободить, то решить это несложно. Он должен быть самым полезным для организации, а также одним из ее символов. Очевидно, это будет Курчо.

Это был подвиг?

Ну, речь идет о нападении на небольшую тюрьму, в Казале Монферрато, но все же военную структуру. Мы никогда не делали этого раньше. Для меня важно, чтобы товарищи знали, что если все пойдет не так, то все, что осталось от руководства, пойдет прахом: если они знают об этом, то, несмотря ни на что, те, кто остался, начнут все сначала. Маргерита — единственная, кто это понимает, она самая решительная и не участвует в спорах. В акции участвует много людей, в том числе Пьерлуиджи Дзуффада, Тонино Пароли, Рокко Микалетто, а также Маргерита и я. У нас есть карта тюрьмы: она включает в себя вход через парадную дверь под предлогом посылки для заключенного и занятие сначала домика носильщика, а затем оружейной комнаты. Очевидно, что ворота, ведущие в камеры, почти всегда открыты. Сначала нужно перерезать телефонные провода, идущие вдоль внешней стены, и Зуффада делает это с помощью лестницы, которую мы принесли с собой. Маргерита — идеальная жена и упаковка, охранник открывает дверь, и товарищи, притаившиеся у глазка, врываются внутрь и занимают коридор. Я остаюсь снаружи и задвигаю дверь так, чтобы с улицы не было видно, что происходит внутри. Но я слышу крики, не все прошло гладко: и в самом деле, мы ворвались во время смены охранников, карта неправильная, там, где должен быть арсенал, — маленькая комнатка, где варят кофе, вместо общежития — туалет. Информация поступила от адвоката Эдоардо ди Джованни, который много раз бывал в Казале. Эдоардо был отличным товарищем, он помогал нам в наших бесконечных юридических перипетиях и никогда не оставлял нас одних. Но как партизан он был бы катастрофой. К счастью, охранники захвачены врасплох, товарищи держат их под контролем, но ключи от ворот, ведущих в камеры, отсутствуют: все кричат, особенно охранники, которые, подняв руки и прижавшись лицом к стене, кричат своему коллеге, чтобы он не был дураком и немедленно открыл. Но он парализован. Замешательство достигло своего предела, мы теряем время, мимо может проехать патрульная машина. Я захожу внутрь и, подтянувшись изнутри, вижу, что ключи висят на замке: охранник оставил их, когда мы вошли, и он не то чтобы вел себя жестко, он был напуган. С этого момента все происходит очень быстро, ворота открываются, Курчо выбегает, садится в указанную нами машину, и мы убегаем разными путями, одни в сторону Милана, другие в сторону Турина. Мы снова увидимся через несколько дней.

Когда Курчо вернется к свободе, поймете ли вы друг друга?

С Курчо попытка понять друг друга всегда срабатывала. Не спрашивайте меня как, но в основном мы всегда понимали друг друга. Это неправда, что у нас были разные линии. У нас были разные склонности, разногласия даже в характере, в тренировках, во взглядах на вещи, в том, какой вес придавать тому или иному. В тот раз, как только он освободился, мы сообщили ему об обсуждении, и ему понадобилось время, чтобы понять. Он поедет в Милан, где разыскиваемый человек его уровня может передвигаться с меньшими трудностями, чем в других местах, и будет работать на заводах, в частности на Alfa Romeo. Там он поймет, как быстро и не в лучшую сторону меняется положение рабочих. В Генуе, куда я еду организовывать колонну, я столкнусь с теми же трудностями, я обсужу это с Курчо. У Курчо не будет времени на поиски хороших ответов, потому что его снова арестуют. Он находится на свободе меньше года.

С тех пор вы ставите перед собой цель освободить заключенных прежде всего?

Безусловно, это становится основной целью, в том числе и потому, что число арестованных растет. В конечном итоге соотношение будет обратным: несколько десятков человек на свободе и многие сотни в тюрьме. Многие соображения, побуждавшие нас продолжать, были связаны именно с этим: товарищи, находящиеся в заключении, не бросают себя.

В апреле 1975 года вы выпустили стратегическую резолюцию, в которой по-новому определили себя: строить боевую партию при наличии классового движения, антагонистического, но не «зрелого», и работать над «расчленением» государства, которое является придатком империалистического государства транснациональных корпораций и стремится подавить это движение или поглотить его через PCI «исторического компромисса». Так ли это? Является ли это унитарным анализом?

Это результат работы Стратегического направления, которое собралось сразу после освобождения Курчо из тюрьмы. Это хорошая точка соприкосновения между тенденцией, которая видела в центре борьбу на заводах, и той, которая выступала за атаку на государство. Это не было несовместимым контрастом: идентификация врага в империалистическом государстве транснациональных корпораций сместила горизонт борьбы от индивидуального завода, но утвердила рабочих крупных заводов в качестве антагонистического субъекта. Что из этого вышло, как перейти к действиям против государства, не теряя конкретного присутствия фабрики за фабрикой, осталось неясным — это узел, который мы так и не развязали, я думаю, потому что он не мог быть развязан, он касался внутреннего предела вооруженной борьбы.

Даете ли вы в Резолюции определение или новое определение PCI?

Мы даем другое определение ПКИ исторического компромисса, чем раньше. В наших глазах это была большая демократическая партия, которая стремилась в направлении, противоположном нашей собственной цели. Но теперь она стала, — писали мы, — партией, которая свела интересы рабочего класса к интересам государства. Максималистское суждение? Возможно. Но лучше было бы отнестись к нему серьезно, мы бы избежали многих ошибок.