Чтение онлайн

Вы хорошо его знали?

Да, я хорошо его знал. Я знал большинство из них, товарищей. Его прикончила милиция. Мы определили правила политического поведения, но еще не оперативного, и в этот период младшим товарищам пришлось столкнуться в разных обстоятельствах с кровавыми перестрелками, трагическими для них и для других. Это была очередь Фабрицио Пелли в Падуе, где были убиты два Миссини, это была очередь Робертино Огнибене, который, будучи раненым перед захватом, сумел выстрелить и убить маршала карабинеров Маритано. И вот настал черед Вальтера. Полиция опознала его как БР, но не знала, какую роль он играет: он жил частично в рамках закона, ходил в дом родителей, возможно, считал себя студентом. Полиция поймала его в этом доме во время обыска многоквартирного дома, который они окружили большими силами.

Уолтер попытался бежать, когда увидел, что офицеры вошли в его комнату, у него был пистолет, он выстрелил и убил двоих из них, после чего спустился через окно. Но он был ранен, его бегство закончилось на лужайке небольшого сада напротив, он уже не мог двигаться, полицейские догнали его и даже не пытались арестовать, они выстрелили очередью и прикончили его. «Да, мы застрелили его на месте. Вы тоже не шутили, он только что убил двух коллег. Это война, господа». Так сказал один из них, который был там в тот день и спустя годы арестовал меня. Мне везло больше, когда я оказывался в подобных ситуациях, и это случалось не раз. Опыт научил меня, что не все так неизбежно, как казалось в то время. Младшие товарищи сразу шли в бой, для них бой был либо вооруженным, либо нет, они обеими ногами проскакивали предыдущий опыт. Смерть Уолтера была большой печалью. Он заслуживал другого шанса, он заслуживал того, чтобы прожить свою необыкновенную жизнь по-другому.

Курчо считает, что он чувствовал себя изолированным в БР и умер от этого.

Я надеюсь, он имеет в виду что-то другое. У Красных бригад много обязанностей, но не эта. Это неправда, что в БР существовал движенческий коте, который сначала игнорировался, а затем был задушен вероломной милитаристской тенденцией. Курчо руководил миланской колонной, когда некоторым товарищам, высказывавшим тезисы, более близкие к тезисам «автономии», чем к тезисам БР, было бесцеремонно предложено отправиться в другое место для их проверки. Это были Коррадо Алунни и Фабрицио Пелли из миланской колонны, которые вместе с Сузанной Ронкони позже основали Formazioni Comuniste Combattenti. В то время я был в Генуе и был очень разочарован тем, что попытка восстановить инакомыслие не была предпринята в Милане. Бичио и Коррадо были товарищами первого часа, я знал их еще до вооруженной борьбы, кажется невозможным, что не была найдена точка согласия. Правда в том, что по теории партии комбатантов БР были жесткими, все и всегда. И они останутся такими и в последующие годы. Те, кто говорил о новых социальных темах и диффузной организации, ушли в Prima Linea. Без особых результатов, мы знаем, чем это закончилось для всех.

Вы хотите сказать, что все они закончили вооруженной борьбой и ничем другим? Разве некоторые из вас не стремились к «милитаризации борьбы»?

Но мы не решаем, что у столкновения есть более тяжелые формы. Оно имеет. В этой борьбе гибнут люди, гибнет Уолтер, гибнет Маргарет. Мы — маленькая армия, у которой теперь есть свои потери. Перемены происходят не отсюда.

Но перемены есть. Как бы вы его определили? И как она происходит?

Я могу сказать, когда это происходит: во время Туринского процесса над БР, который начался в мае 76-го и продолжался почти два года. Впервые государство использовало процесс в политических целях, а товарищи в клетках ответили «партизанским процессом». С этого момента, правда, возникла опасность самореферентности наших крайних действий: судят ли авангард? Если авангард ответит ударом на удар, то он будет во главе движения. Такой способ рассуждения таит в себе опасность солипсизма.

Есть ли решение преемственности с тем, чем вы были до этого момента?

Не совсем. Дело не в том, что происходит генетическое изменение. Наш корень остается неизменным. Мы все те же люди, те же товарищи, те же проклятые рабочие. И зовут нас со всех сторон именно потому, что мы нападаем на государство, а не потому, что мы делаем или предлагаем делать что-то другое. Правда, с тех пор мы перестали быть прямым, острым, антагонистическим выражением того или иного конкретного социального конфликта, но это следствие новой позиции БР и того, что всем казалось, что она преодолевает прежние границы, поэтому это хорошо. Однако, когда другие спрашивают нас, что делать, мы часто не знаем, что ответить, кроме как: присоединяйтесь к нам. Как связать стратегию вооруженной борьбы с движущими силами, у которых было бы другое время, другие пути? Вот где мы терпим неудачу. Мы никогда не сможем руководить артикулированным классовым процессом. Это большое ограничение. Не поэтому мы оказались вне движения, и не потому, что был кто-то другой, способный дать ему направление.

Вы не признаете реальную ошибку?

Я говорю, что в те годы мы изменились, но не потому, что изменились люди или линия, а потому, что изменилась ситуация. Именно состояние движения и сила репрессий привели к тому, что мы стали теми БР, которых мы знаем. Но попробуйте посмотреть на это глазами тех, кто чувствует, что наступил отлив, но не хочет закрываться!

В новостях «Progetto Memoria» написано, что «в 1976 году, не без последствий во внутренних дебатах, фронт больших фабрик был поглощен фронтом борьбы с контрреволюцией... Иными словами, что вы оставили фабрики, чтобы перейти к атакам?

Вы не обсуждали это тогда? Между работой над рабочими и другими темами, над социальными или над столкновением с государством?

Я уже говорил, что мы чувствовали, что к тому времени рабочие, на месте производства, уже не будут тикать. Вооруженная пропаганда на заводе была на исходе. В Генуе первой значимой акцией была точная копия первой акции в Милане — похищение на несколько часов Идальго Маккиарини. На этот раз очередь дошла до инженера Ansaldo Винченцо Касабона. Его поймали перед его домом, погрузили в обычный фургон, допросили и отпустили в полном здравии. Политический эффект был обычным, много шума, много сочувствия со стороны рабочих, много доверия среди более боевых товарищей, организация немного выросла. Но на заводе больше не кусались, нависло чувство поражения, и вооруженного действия было недостаточно, чтобы его развеять. Никакой альтернативы власти на заводе не выросло, в то время как нарастает милитаризация территории, полицейский контроль в кварталах. Был момент, когда мы сказали: хватит, не имеет смысла продолжать бить одного лидера, динамика, которая имеет значение, находится снаружи. Мы сказали это, но до последнего дня нашего существования мы будем предлагать вооруженную борьбу на заводах, в Милане, в Маргере, в Турине. Мы подобны рыбам, которые, если бы они вышли из моря, немедленно погибли бы, но это море, которое было таким богатым и жизненно важным, стало застойным и загрязненным.

Дело в том, что с 69-го по 72-73-й годы вы были экстремистским авангардом, но внутри рабочего класса, в отличие от любой другой вооруженной группы в Европе. После этого вы стали такими же, как все.

Вы больше не втиснуты в динамику завода.

Даже не в более широкой динамике.

По-другому. Если альтернатива зависит от изменения баланса в государстве, то очевидно, что речи в Риме, политические проекты и процессы в центре, соглашения и столкновения между партиями имеют больший вес в наших рассуждениях. Они становятся элементами оценки. И это побуждает нас, наконец, построить колонну в Риме. Мы отправляемся туда в 1975 году.

А зачем государству быть в Риме? Есть ли у государства место? Или это то же самое, что и правительство?

Что такое современное государство — это интересный вопрос. Но мы не занимаемся теорией. И не нужно быть большим ученым, чтобы понять, что централизованные структуры государства находятся в Риме, где сосредоточен аппарат политической власти. Для вооруженной пропагандистской организации этого достаточно.

Между государством и аппаратом государства есть разница. Аппарат может быть уязвим, а государство оставаться таким, какое оно есть. Может быть, в Италии 1990-х годов меньше государства в том смысле, который вы имеете в виду?

Но мы не думаем о разрушении государства. Мы думаем с помощью тех или иных действий вызвать напряжение, развести силы. И мы не едем в Рим только ради этого: если бы речь шла только о действиях, достаточно было бы ядра решительных товарищей. Мы едем туда, чтобы создать настоящую колонну, как мы это делали в крупных промышленных районах. Конечно, мы всегда обращаемся к авангарду, не предлагая ничего, кроме вооруженной борьбы. Но первые действия не шумные, они служат для того, чтобы закрепить нас на неизвестной нам почве. В 76-м мы мобилизуем все колонны для еще одной ночи костров, как в Милане несколькими годами ранее. Символически, без кровопролития, мы атакуем машины полиции и карабинеров во всех городах, где мы присутствуем; мы сжигаем машины, много микроавтобусов, несколько автомобилей. Это первая акция, в которой участвует колонна Рима, поджигаем микроавтобус карабинеров на Гарбателле, я тоже был в оперативном ядре. Это мизерная акция, но она первая, подписанная БР, и производит большое впечатление среди товарищей пригорода. Вооруженная борьба обладала необычайной силой притяжения. Как будто она решала все проблемы.