Чтение онлайн

Я видел эту трагедию, я видел, что они поступают неправильно, отстраняясь друг от друга. И я не мог противостоять тому, что происходит. Я был стар по сравнению со средним товарищем, я видел 68-й год, рождение стольких вещей, нелегальных и легальных групп, я знал, что происходит, у меня были все параметры, чтобы измерить это. Я понимал, с какой жестокостью две соседние клетки ненавидели друг друга до смерти, одна контролировала другую, люди, которые любили друг друга, муж и жена, один в одной клетке, другой в другой. Почему такое полное фиаско у людей, которые столько лет провели в тюрьме? Было ли это воздействие этого состояния, его сила на воображение большинства товарищей? Это казалось галлюцинаторным и неизбежным. Я чувствовал покорность: мы требовали всего, правильно, что мы за все заплатили. Мы очень старались, мы взяли на себя право вести вооруженную борьбу, совершать тяжелые и сложные поступки, правильно, что эпилог должен быть таким же беспокойным. Каждое слово имело свой вес, и столько всего было сказано, столькими людьми, которые теперь показывают, что их напугала марксистско-ленинская листовка... когда это листовка кого-нибудь пугала. Что нам следовало сделать, так это заявить о своей идентичности и на этом умереть как политический опыт. Нам это не удалось. Наше поколение было слишком хрупким.

Когда мы говорили о перебежчиках после 1979 года и ареста Печи, Вы упомянули, что донос был «классикой» конфликтов, а разобщение — нет: это был признак более серьезного кризиса и, по Вашему мнению, непростительный. Объясните.

Мы не были побеждены раскаявшимися, которые начали обличать нас вместе с Печи; это поражение породило раскаявшихся. Они — это катастрофа, прежде культурная, чем политическая, которая выходит за рамки вооруженной борьбы. Оно не столько повлияло на нас, сколько на эволюцию общества. Покаявшихся BRочень мало.

Как очень мало? Никогда еще в революционном движении не было такого количества информаторов.

Нет. По сравнению с другими давними вооруженными движениями нашего масштаба, количество покаявшихся БР ниже среднего. С 72-го по 79-й год доносов практически не существует, если не считать незначительных случаев. Правда, начиная с 79-го, он становится чем-то отличным от классического шпионажа, приобретает политическое значение, которое нельзя недооценивать. Но более значимо то, что государство оперирует юридическим поворотом этих покаяний. Покаяние становится основой судебной системы, закон становится войной. Преступность является мерилом обвинения, и процедуры адаптируются к нему. Больше нет виновных и невиновных, а есть сознавшиеся или не сознавшиеся преступники. Фигура Иуды всегда была вместе тревожной и низкой, но теперь она стала благородной фигурой, парадигматической моделью исторической правды, моральным и социальным примером, предложенным тем, кто, справедливо или нет, выразил в вооруженной борьбе антагонизм, не лишенный ценностей. Я не завидую состоянию «раскаявшегося». Я не хотел бы жить с его кошмарами.

Но как создать дело, подобное делу Печи?

Я не могу проникнуть в психологию доносчика и тем более доносчика-бригадира. Но то, как был сфабрикован родоначальник бригадирских осведомителей, было реконструировано много раз. Печи был пойман и посажен в одиночную камеру в тюрьме Кунео, где впоследствии был и я, и, кажется, маршал тюремной охраны Инкандела, очень известный, готовил его, произнося речи, обещая, завлекая, допытываясь — он догадался, что тот слаб, что он пытается улизнуть из Инори. В это время, по одной из тех странных встреч, которые случаются в тюрьме, товарищи столкнулись с Печи, когда он тосковал по магистрату: здравствуйте, как дела, не нужно ли чего? А он, вроде бы искренне: да нет, все в порядке, просто скучаю по товарищам. Когда они узнали, что это будет один <люкс

Они ни в чем не сомневались?

Нет. И я думаю, у них не было причин. Все должно было быть так же потеряно. На галере нервы оголены, если кто-то говорит, это видно; заблуждение старо, как галеры, его можно почувствовать, когда оно там. Возможно, он еще не успел перепрыгнуть канаву. Законы о вознаграждении за доносы, которые обещал Далла Кьеза, все еще витали в воздухе. Правда в том, что Печи был приготовлен и в определенный момент не выдержал. Если мы хотим говорить о Печи, давайте говорить о Печи, но феномен — это другое дело, и он бесконечно больше, чем такой персонаж, как он. Поскольку каждый из них сам по себе является историей, те, кто приходит к предательству, приходят туда, потому что чувствуют поражение, надвигающееся или произошедшее. В подполье условия ужасны, борьба, жертвы, постоянное психологическое давление, ты чувствуешь на себе кампанию прессы, разлука тяготит, ты терпишь или не терпишь, но это ужасно. Вначале солидарность товарищей — это стена, которая защищает тебя, потом она становится давлением. Если ты теряешь надежду, ты сдаешься. Я думаю, они воспользовались этим, чтобы заставить некоторых людей осудить товарищей, с которыми они боролись до этого момента. Это классика, описанная уже миллион раз, не более чем момент войны, эпизод в конфликте, который служит для того, чтобы сместить баланс между соперниками во время стрельбы.

Когда это началось, вы приняли меры?

Мы стали более осторожными, попытались немного ужесточить компартию, но не меняли организационных методов. Думаю, мы и сами не подозревали, что не в состоянии предотвратить доносы, вернее, то, что может привести некоторых людей к доносам. Когда я снова увидел его в тюрьме, Маурицио Ианнелли сказал мне: «У тебя было много мужества, Марио, ты не знаешь, чем ты рисковал».

Маурицио был арестован в конце 1980 года в Риме, когда он забирал машину, которую мы должны были использовать для похищения Д'Урсо. Он хорошо знал, где я живу. Они пытали его как животное три дня подряд, он был на грани истощения, он не мог больше этого выносить: когда его в наручниках водили из одной комнаты в другую Квестуры, он бросился к окну, разбил стекло своими связанными запястьями, порвав сухожилия и вены. Чтобы он не истек кровью и не умер, его пришлось вывести из изолятора и отвезти в больницу. Он сказал мне: «Если бы я этого не сделал, еще несколько часов такого лечения, и я бы сделал что-то еще, не могу сказать, что именно, но не буду спорить, что это было бы не самое худшее. Я испортил сухожилия на руках на всю оставшуюся жизнь, но это было хорошо для нас обоих, поверьте мне». После его ареста я так и не переехала из этого дома. Если бы мы прониклись идеей, что любой арестованный товарищ может сдать нас в полицию, мы бы сразу прекратили борьбу.

Вы обсуждали это в организации?

Не очень подробно, это было деструктивное явление. Легче было осудить его, чем попытаться понять, как и почему оно возникло. Оно возникло из-за идеи, что мы больше не победим, что это невозможно, а поскольку мы были сильны, то и эффект катастрофы был силен.

Вы хотите сказать, что не раскаявшиеся победили вас, а сами были плодом интроекции поражения?

Шли месяцы, и в рядах боевиков происходило нечто не однозначное. Многие спазматически искали выход, оставаясь внутри, у других же было отчаяние, часто не осознаваемое, внутренний срыв. Это также следует принять во внимание. В вооруженных движениях в Италии были необъяснимые модели поведения. Возьмем такого человека, как Марко Барбоне. Он пришел в вооруженное движение поздно, когда энтузиазм уже прошел, как реакция на резню на улице Фраккья, вызванную именно информатором. Он не был членом БР, он основал вооруженную группу, которую назвал датой 28 марта. Он идет и убивает Вальтера Тобаги. Не прошло и часа после ареста, как он разоблачает всех и становится профессиональным кающимся. Я не хочу умалять значение политической критики, мы бы перестали что-либо понимать, но политика не объясняет всего.

А давление карабинеров и полиции?

Они используют сильные средства. При правительстве Спадолини они зашли так далеко, что оправдывали пытки. И многие знают, что специальные ядра ходят вокруг штаб-квартиры полиции с этой целью, но только после того, как один из наших боевиков, арестованных в Венето, Чезаре Ди Ленардо97 , заявляет, что его пытали, кто-то решается протестовать. Я не оправдываю товарищей, которые выступили против, но если я могу, я избегаю осуждения. Возьмем такого человека, как Саваста, который признался даже больше, чем Печи, и нанес гораздо больший ущерб: мы наложили руку на Савасту, он был верующим, одним из тех, кто пошел бы на смерть. Я не знаю, что вызвало это в нем. Возможно, провал акции Дозье ознаменовал крах политической гипотезы КПК. Но, безусловно, пытки, которым он подвергся, а еще больше пытки его женщины, Эмилии Либера — жестокие, с бутылкой, — свидетелем которых его заставили быть. «Вам конец, вы сами себя уничтожаете», — сказал мне незнакомый полицейский в разговорчивом настроении во время перевода из тюрьмы. «Тогда к чему эти пытки?», — отвечаю я. «Ну, мы вас немного подталкиваем ими». Многие выдержали, некоторые нет.

Вы делали ужасные вещи, но не требовали большой жесткости от тех, кто шел с вами?

В конце 78-го года вооруженные были массовым движением, в нем были десятки тысяч активных бойцов, сторонников и сочувствующих... Они также были простыми людьми, которые, потеряв надежду, оказались без компаса. Верно, что с 1979 года обвал стал вертикальным, многие сдаются, высказываются. Но зачем продолжать называть их раскаявшимися? Называйте их так, как они всегда назывались, покаяние здесь ни при чем. Кающиеся в собственном смысле слова — это разобщенные.

Вы подразумеваете под «кающимися» тех, у кого есть проблемы с совестью?

Конечно, те, кого называют кающимися, таковыми не являются. Они спрашивают у государства, чего оно хочет, чтобы их вытащить, и оно им это дает. Они предают и переходят на другую сторону, по классической схеме доноса. Таких людей никто не любит, даже те, кто их использует: им платят, их ликвидируют. Я гораздо жестче отношусь к отмежеванию, потому что оно отрицает историю, разрушает коллективную идентичность, бежит от политической ответственности ради индивидуальных судебных выгод. И самое серьезное, что это происходит тогда, когда можно было бы закрыться коллективно, пусть с большими трудностями, но оставляя возможность достойной и, возможно, полезной критики. Разобщенность уничтожает возможность осмысления этих лет. Диссоциированные люди предпочитают поместить нашу историю вне истории. Они не дают ей быть по-настоящему преодоленной.