Чтение онлайн

Вы только повторяете дискуссию между группами и авангардом. А вы не недооцениваете расстояние между жестокими словами и решением вступить в войну?

Но мы не предлагаем немедленного перехода движения к гражданской войне, мы не глупы до такой степени. Мы, я настаиваю, организация вооруженной пропаганды, проверяющая пути и формы перехода, который не мы будем определять. Правда, этот переход не состоится, даже если в определенные моменты количество акций, не только наших, будет настолько велико, что можно будет говорить о начале гражданской войны. Но гражданской войны не будет. Мы никогда не выходили за пределы стадии вооруженной пропаганды: мы там прибиты от начала и до конца. Фундаментальная борьба с БР может начаться только отсюда.

Через пару лет вы окажетесь перед лицом смерти. Отдайте ее и страдайте. Это окончательно отделит вас от движения, рабочего или иного.

Рабочих в прошлом веке часто предавали смерти, и я имею в виду не только тех, кто остался на улице под прицелом полиции или армии. Существует множество способов уничтожения людей; навязанные условия жизни или отказ в них, которые по закону являются смертным приговором. Но я не думаю, что этот аргумент оправдывает. Когда мы говорим о смерти, ценности и принципы оказываются под вопросом, они не допускают умаления, любое уменьшение — это оскорбление чего-то в нас незыблемого. И я считаю, что политика, которая забывает об этом, малоэффективна. Но мы не можем воспринимать эти ценности как критерий исторической оценки. Когда мы выбрали вооруженную борьбу, это было потому, что все другие пути были для нас закрыты, мы чувствовали себя вынужденными. Принуждение к ужасным вещам. Мы знали, что значит убивать, а также быть убитым — первый выстрел был сделан в нас. Мы столкнулись со смертью, и эта рваная рана очень сильна. Те, кто прошел через это, были вынуждены смотреть прямо в глаза предельным значениям, которые должны были быть приданы их собственному и чужому существованию. И он должен был считаться с этим с самого начала. Как на войне, где ужасные вещи делаются потому, что они считаются ужасными и необходимыми. Когда партизан всаживал в живот немца полкило свинца, вы могли сказать ему: «Но разве ты не подумал, что у Фрица, вероятно, есть жена и пятеро детей в Баварии, он разводит коров и больше ничего не хочет?». Он бы ответил: «Да, но я защищаю свою страну». Эта дихотомия, эта отстраненность должна быть каким-то образом сделана, если мы хотим понять события в их историческом измерении. Тогда у каждого остается проблема с самим собой. Из тех, кто у меня был, я не отказываюсь говорить, но буду делать это неохотно, я мало верю в раскаяние и живые слезы. Не убеждают они меня и как форма катарсиса социальных трагедий. Тем более они не могут быть приняты как ключ к интерпретации.

Смерть становится мерилом и ключом к интерпретации всего, когда человек проиграл. Так всегда было в истории, когда нельзя сказать — предполагая, что можно сказать, — что это, по крайней мере, послужило какой-то цели. Вы знали это.

Мы знали это, и мы знали, что это будет ужасно. Но мы должны были это сделать. Мы верили, что это сократит время противостояния и страдания. Не все было гладко и легко в БР. Я могу только сказать, что в самых трудных решениях у нас была только одна линия. Это да, только одна.

Мы не будем задавать несколько глупый вопрос «начали бы вы все сначала?». Мы спросим вас: убеждены ли вы сегодня, что были правы?

Я убежден, что нужно было попытаться оправдать ожидания, возможно, наивные, которые многие из нас питали.

Без сомнения, мы потерпели неудачу, но в тот момент мы сделали выбор в пользу жизни, а не смерти. И мы не разрушили движения, которые были бы успешны и без нас. Это неправда. Эти движения были задушены не теми, кто вел вооруженную борьбу, а синергией между процессом капиталистической реструктуризации и кооптации в государство всего того, что исторически было пролетарским представительством.

У вас никогда не возникало сомнений в том, что эту потребность в трансформации, которая длилась почти десятилетие, нужно было поддержать в свое время, а не форсировать, расширить?

Конечно, но именно в этом мы потерпели неудачу. В определенный момент мы перестали понимать контртенденции (в смысле не только видеть, что они есть, но и знать, как в них двигаться), оценивать властные отношения, подъемы и спады, точки опосредования, короче говоря, реальную динамику классовой борьбы. В долгосрочной перспективе контексты постоянно меняются, и стратегия является таковой, если она способна адаптироваться. Мы не смогли этого сделать. Почти двадцать лет спустя изменения, произошедшие на международном уровне, бросают вызов не только нашему конкретному коммунистическому опыту; но хорошо, что каждый говорит за себя. О нашем поражении я говорю, что оно произошло именно из-за этого: неспособности сформулировать стратегию, которая выдержала бы испытание временем и меняющимися реалиями.

Когда вы обратите на это внимание?

Мы никогда не взрослеем. Невероятно, что никто этого не заметил. БР всегда размножаются, но никогда не растут. Наши заводские бригады, политически сильные, численно всегда малы. На Fiat в период его расцвета у нас было не более дюжины товарищей: смехотворно по сравнению с количеством рабочих, на которых мы влияли, и обширностью интересов, выразителями которых они были. Тем более что босс не стоит на месте, и в определенный момент мы перестаем контролировать местность. Когда мы это понимаем? Некоторые из нас понимают это сразу, но авангардная организация склонна считать, что она просто расплачивается за экспериментальную фазу, что вызывает определенную изоляцию. На деле мы обнаружим, что, хотя мы считали, что стоим во главе наращивания масс, мы, пока нам это удается, являемся лишь его самым радикальным выражением. Красным бригадам потребуются годы, но они исчерпают себя.

Глава третья. Первые колонны (1972-1974)

Полиция прибывает на базу на улице Боярдо, это май 1912 года, вы едва избежали ареста, что вы делаете? Куда вы идете?

Я оказываюсь в изоляции от других товарищей, которые либо попали в тюрьму, либо сбежали, без базы, где можно укрыться, без ничего, кроме одежды на спине, не зная, где провести ночь. «Быть посреди дороги» для меня уже не фигура речи, а образ жизни, в конечном итоге это психологическое состояние, от которого я больше никогда не буду отделять себя. Но именно оно необходимо для городской партизанской войны: вы передвигаетесь по городу, где военный аппарат контролирует вас больше всего, вы словно окружены, никогда не находитесь в настоящей безопасности, в опасности. Но мегаполис — это еще и клубок, совокупность разобщенных мест, примыкающих друг к другу, но не объединенных, вы движетесь по улице и как будто находитесь в другом городе, вы не знаете жильца соседнего дома. Если верно, что нигде не безопасно, то верно и то, что нигде нет места.

Как вы нашли друг друга?

Все, что я знаю в тот день, это то, что некоторые базы упали, я не знаю почему, я должен предположить, что они все упали. Я ищу человека, который приютит меня на ночь, он не из БР, он друг Сименса, я помню его удивленное лицо — но не слишком — когда он увидел по телевизору мое лицо среди разыскиваемых бригадиров. Днем я ищу товарищей, которые все еще рядом, Пьеро Бертолацци20 дает мне знать, что остальные находятся в фермерском доме в районе Лодиджано. Я присоединяюсь к ним, нас пятеро: Пьерино Морлакки, Курчо, Франческини, Маргерита и я. Возможно, Красные бригады по-настоящему родились только в том 1972 году, когда нам пришлось столкнуться с первым поражением и массой проблем, внезапно свалившихся на нас.

Был ли рейд большим?

Основная масса товарищей на заводе и в кварталах не попала в плен, и они реорганизуются. Старая структура стерта с лица земли, но товарищи, которые тогда были главным, все еще на месте. Но мы должны начать все сначала. Именно тогда мы решаем две вещи, которые определят, какими мы были тогда, к лучшему или к худшему. Первое — это серьезно подготовиться к партизанской войне: четырех правил осторожности недостаточно, нужно нечто большее, чтобы выжить в наступлении, в состоянии действовать, даже если тебя разыскивают. Мы учимся жить среди людей так, чтобы нас не заметили. Прятки становятся ключом к нашему образу жизни, начиная с руководящей структуры и заканчивая самой маленькой соседской бригадой. Второе решение — внедриться в крупные промышленные центры, организовавшись в колонны, политически автономные, разделенные, способные действовать, не завися от других. Даже если вся организация будет уничтожена, но одна колонна, только одна, останется на месте, бригада сможет возродиться. Поэтому, поскольку нас немного, мы делимся между Турином и Миланом.

Кто из этих пятерых поедет в Турин?

Маргерита и Курчо. Другие последуют за ними, включая Маурицио Феррари21 , одного из уволенных из Pirelli. В Турине сезон борьбы в самом разгаре, они изучают его, налаживают контакты, набирают авангардистов. Решающим стал «Il Gatto», один из старейших товарищей в Fiat, профсоюзный лидер, умный, острый, он знает все туринские заводы. «Иль Гатто» очень ценен, но он не пойдет за нами: он отделится от BRи, насколько я знаю, больше ничего не будет делать. Как Раффаэлло Де Мори из Pirelli, Гайо ди Сильвестро из Siemens, бесспорные лидеры, которые были решающими в наших начинаниях, но в определенный момент они уходят и исчезают из политики.