Чтение онлайн

Вы признали, что ваше предубеждение 1974 года было ошибочным. Вы были не единственными, кто считал, что Италия уйдет вправо. Берлингер тоже этого боялся. И все левые, движущиеся и недвижущиеся. Вместо этого левые будут наступать по всей Европе. Франко падет в Испании, салазаризм в Португалии, полковники в Греции, и вместо переворота Италия станет красной. Вы обсуждаете это?

Конечно. Мы видим, с одной стороны, растущую потребность в переменах, а с другой — реакцию сильных мира сего. Так называемое продвижение левых не противоречит нашему анализу, а подтверждает его: естественно, что стремление к переменам отражается в электоральном успехе PCI. Но мы предсказываем, что это движение вступит в конфликт с продолжающейся реорганизацией капитала. Мы убеждены в тезисах «Трехсторонки». Возможно, они были несбалансированными, но не настолько нереальными, как их сейчас пытаются представить. Произошла большая реорганизация транснационального капитала.

Но не в таких формах. Как уже было сказано о 1972-73 годах, вы, похоже, на стороне того, что происходит в стране. Как будто вы боитесь правых, но также и более широкого и менее радикального наступления левых. Что вы думаете?

Мы далеко за пределами страха перед правым крылом или беспокойства по поводу продвижения умеренных левых. Мы находимся на грани революционного столкновения, которое рождается и питается необходимостью глубоких перемен. В радикальности поведения рабочих мы читаем запрос на власть, на который мы пытаемся ответить, переводя нашу борьбу на уровень политической власти.

Но давайте, какая революция в 1974 году... Тот драйв, который был выражен тогда, был очень широким, но менее радикальным и не у всех рабочих. Действительно, он характеризовался тем, что в нем участвовали другие социальные фигуры, непривычные для левых и, тем не менее, носители другой радикальности.

В то время нам даже не приходило в голову, что проблема перемен в современном обществе проходит через способность соединять различные социальные фигуры. Мы реагируем на капиталистическую реструктуризацию и стену, которую она образует для борьбы рабочих, как я уже говорил. И в том, как мы можем противостоять ее последствиям, мы также видим вопрос о демократии и ее природе. У нас никогда не было идеи взятия Зимнего дворца, но мы не отказались от идеи революционных перемен, и в этом мы тащим все нерешенные проблемы коммунистов. Я настаивал на том, что этот толчок будет поставлен, он столкнется с ним или потерпит поражение. И действительно, это произошло.

В апрельском коммюнике 1974 года вы сказали, что основное противоречие по-прежнему лежит между зрелостью рабочих и контрреволюцией. Разве вы не говорили, что считаете, что борьба рабочих уже на волоске?

Она проигрывает не потому, что вы слабее на фабрике, а потому, что вы беспомощны и бессильны на общем экономическом и политическом уровне. Вот почему мы идем дальше. Как я уже говорил: давайте сделаем рывок вверх.

Нельзя сказать, что этот скачок можно объяснить. Схематичность ваших документов поражает. В первых листовках язык был жестоким, собачий здесь, фашистский там, но он был непосредственным и, по правде говоря, это был язык других в те годы. Почему же впоследствии политические документы были такими абстрактными, эмфатическими и неартикулированными?

Документы были беднее, чем наш опыт. Как только о нем заговорили или написали в листовке, он стал более узким, схематичным, отстраненным. Мы спорили о запятых, о прилагательных, листовка должна была отражать всекоммунистическую, перфектную линию. Выходили невозможные вещи. Было огромное желание выразить себя, но мы не нашли своего языка. Мы взяли старый и впихнули в него практику, которая не имела к нему никакого отношения.

Позже будет только один эффективный, настоящий текст, который говорил так, как говорили люди, — декларация Доменико Джовине, одного из 61-го, который вышел в 80-м и сказал: да, черт возьми, я революционный рабочий. Может быть, вы забыли об этом, вы лидер и забыли основу.

Я очень хорошо это помню. Именно у вас есть миф о рабочих. Этот документ был коллективным произведением, как и почти все, что мы писали.

Почему в тот раз у вас была вспышка эффективности?

Потому что он написан от первого лица. Мы привыкли выражаться абстрактно, с минимум двумя цитатами через каждые десять строк, мы писали для истории... мы научились этому у старых коммунистов. В тот раз мы хотели говорить как рабочий, который говорил не от имени БР, священной и официальной партии, а от своего имени, один, как человек. Он объяснял заводу, почему он сделал свой выбор и почему он уходит. Появилась большая свобода мысли. Йовин не обязан был представлять себя всеобъемлющим анализом и трактатом о марксизме.

Короче говоря, полная самокритика.

Вы не объясните мир тем, что сожгли машину босса «Фиата» или ранили советника такого-то района Рима.

Говоря о похищении Сосси, вы настаиваете на важности посредничества, пусть и символического. Но сразу после этого, в июне, вас обвиняют в убийстве двух Миссини 35 в их штаб-квартире в Падуе. Появляется коммюнике, в котором вы заявляете, что «революционные силы» имеют право отомстить массовым убийцам. Сюзанна Ронкони говорит, что это не было действием, решенным БР. Но недавно вас также осудили за это. Как все было на самом деле?

Когда есть уголовная ответственность, трудно разделить историческую правду, желание не оказаться в тюрьме и заботу о том, чтобы не отправить туда кого-то другого. Я знаю только то, что наша линия включала в себя и действия против фашистов. Мы проводили их с самого начала, особенно в кварталах; еще в 1972 году в Милане, в Кварто Оджаро, мы взяли машину одного из лидеров отряда, который проводил время, нападая на товарищей из социального центра, отвезли ее на свалку и взорвали. Поэтому, когда товарищи из Венето сказали нам, что хотят обыскать штаб-квартиру MSI в Падуе с оружием, мы согласились. Это было не самое лучшее предложение, но другие бригады проводили подобные акции, чтобы зарекомендовать себя на ранней стадии. Акция прошла неудачно. По дороге один товарищ был изолирован, на него напали два присутствующих MSI и одолели. Когда прибыл второй товарищ, неопытный и взволнованный, он застрелил обоих.

Значит, это была не засада?

Конечно, нет. Дело в другом. В наших действиях еще никто не погибал, но каждый, кто не витал в облаках, знал, что такое может случиться. И, к сожалению, с Падуей так и случилось. Мы это обсуждали. Я считал, что притворяться — это недопустимый оппортунизм. Это опасно: убаюкивать себя иллюзией, что мы беспечно играем в игру, последствия которой мы не можем оценить. Мы изменили листовку, предложенную колонной Венето, и заявили об акции, объяснив, что произошло. Дело было не в том, что вооруженная борьба выходила из-под контроля, она проявляла себя такой, какая она есть: борьба, в которой гибнут люди. В последующие годы мы приостановили всякую деятельность в Венето и вернулись только в 78-м, когда туда приехали Винченцо Гальярдо36 и Надя Понти. Надя Мантовани, если я правильно помню, уже была в тюрьме или уехала куда-то еще.

Антитеррористическое ядро Квир Лето Далла Кьеза сжимает тебя близко. Они обнаружили базу Роббиано ди Медилья — это серьезная потеря?

Роббиано — это тяжелый удар, но у нас были и другие. Первым подпольным иммигрантом, арестованным после того, как мы установили для себя четкие правила, был Маурицио Феррари во Флоренции в мае 74-го. Это кажется невероятным, но он все еще находится в тюрьме спустя почти двадцать лет, и ясно, что это не из-за того, что он сделал. С самого начала он занимал очень жесткую политическую позицию, но столь длительное заключение — это абсурд. Все товарищи, которые находятся в тюрьме, сейчас, на мой взгляд, находятся там вопреки всякому разуму. В случае Феррари мы находимся в абсурде.