Чтение онлайн

У вас не получилось?

Нет. Партизанская война в мегаполисе — это нечто другое. Мы угоняем первую машину, маскируем ее и оставляем припаркованной в Сассари. Не проходит и двух дней, как полиция находит ее. Мы не в Милане или Риме, где машина может простоять в городе три года; здесь проще устроить засаду на стадо овец, чем на автомобиль. Мы проводим серию разведок в поисках швертботов, находим нужные нам в кемпинге возле Порто-Торрес, а ночью, когда их ставят в сухой док, идем и забираем их. Все импровизировано, мы действуем быстро, без предварительных запросов, мы тратим дни на то, что заняло бы месяцы. Когда мы упаковываем флотилию шлюпок, выскакивает вооруженный ночной сторож, мы этого не предусмотрели, он кричит и поднимает тревогу. Мы можем только поспешно уехать. Сардиния прекрасна, но для городской партизанской войны это кошмар: в этом районе есть только одна прибрежная дорога, один контрольно-пропускной пункт, и вы никогда больше не выберетесь. В середине августа мы делаем расчет. Большинство из нас там, мы сбились с ног, но у нас нет ни машин, ни лодок, мы просто имеем более четкое представление о том, как должна проводиться операция. Вся материально-техническая поддержка должна была быть подготовлена на континенте: машины, резиновые лодки, оружие, все. И в последний момент нам пришлось перебраться на Сардинию. Короче говоря, нам нужно другое время и другие средства, к августу мы не успеем, акция осуществима, но мы должны отложить ее до следующего лета. Мы сообщаем об этом нашим заключенным товарищам, и если мы разочаровываемся, они приходят в ярость. Это понятно, ожидания были велики. Менее понятно, что они обвиняют «организационную» тенденцию в том, что она недостаточно усердно работает.

Почему «организаторская»?

Поговорим о ловушке слов. Под «организационностью» они подразумевают, что исполнительная власть будет отдавать приоритет сохранению Rr, отдавать приоритет организации, а не действиям. В случае с неудачей при побеге из Асинары все было наоборот, то, что помешало нам действовать, было недостатком организации в то время. По правде говоря, эта критика не произвела на нас особого впечатления: мы каждый день находились на линии огня, сохранить что-то было бы нашим самым горячим желанием, но антитеррористический корпус позаботился об этом так, что это осталось благочестивым желанием.

Кто адресует вам эту критику?

Особенно те, кто сидел в тюрьме какое-то время, например, Франческини, который находился там с 1974 года и приобрел совершенно тюремную логику, так сказать, постнаппистскую, когда нэпа уже давно не было, а с учреждением спецучреждений авангардисты, родившиеся в начале 1970-х годов, были изолированы от заключенных. В тюрьме человек мечтает о побеге, это можно понять, но именно поэтому и появились спецотряды. А переселение самых важных из них на острова позволило добиться максимальной политической и материальной изоляции. Это сводило на нет все попытки сбежать, никто никогда этого не делал. Даже на Фавиньяне товарищи пытались бежать с острова, они вырыли из-под земли лаз, который вел за туфовые стены спецтюрьмы. Но снаружи, так сказать, Фавиньяна находится за много миль от Сицилии, а на этой скале, популярной у туристов в августе, в октябре живут только семьи тюремных надзирателей, вдруг замечен бригадир. Я занялся осмотром острова, как только товарищи рассказали нам план, мы арендовали базу в Мазара-дель-Валло, купили глубоководную моторную лодку, оборудованную для уклонения от патрульного катера карабинеров, мы были практически готовы. Но нам нужно было дождаться лета. «Мы не успеем, они не дадут нам передышки с поисками». К сожалению, они были правы, дыру вскоре обнаружили, и все пошло прахом. Наш катер, наверное, до сих пор пришвартован где-то на Сицилии. То же самое произошло и в Асинаре. Товарищи говорили нам, что они не выдержат, что то немногое, что в них было, скоро иссякнет. Все ускорилось с арестом в Риме Просперо Галлинари, который был тяжело ранен в перестрелке. У него в кармане были бумаги, из которых можно было расшифровать план побега, заключенные решили, что его уже никогда не удастся осуществить, и решили восстать, чтобы разрушить тюрьму.

Как вы пережили это восстание? С чувством вины за неудавшийся побег?

У нас не было ничего, кроме чувства вины. Снаружи мы жили в экстремальных условиях, это была открытая война, мы даже умирали. Когда мы услышали по радио, что Просперо попал в плен после того, как пулеметная очередь попала ему в голову, и он практически умер в госпитале, я начал писать коммюнике — сколько раз мне приходилось это делать. В тот раз вы были не нужны. Просперо — это факт, что он бессмертен — выжил вопреки всему. Но у нас не было никаких сомнений в отношении тех, кто уже сидел в тюрьме. Мы узнали о восстании, как и все остальные; разрушение Асинары было поистине эпическим событием, великим мужеством. Но effimera. Тюрьма была отстроена Далла Кьеза за несколько месяцев, и она превратилась в ад. Заключенные были готовы на все, лишь бы не возвращаться. Именно благодаря упорному сопротивлению товарищей по спецоперации, а также похищению судьи д'Урсо, тюрьма Асинара была закрыта в 1981 году, по крайней мере, на этом этапе.

Давайте вернемся к вашему обсуждению. А от некоторых товарищей, которые находились в Асинаре, этот линейный протест?

У этого протеста есть два момента. Первый, самый важный и серьезный, изложен в документе, подготовленном в Асинаре и затем доработанном в тюрьме Палми. Это громоздкий документ, более 120 страниц, в БР он будет известен как «большой документ». В нем сказано много правильных вещей, в нем указано почти все, что необходимо сделать для осуществления революции, в нем почти ничего не оставлено за кадром: построение Боевой партии, как организовать массы в вооруженной борьбе, необходимые шаги от партизанской войны к войне, в нем ничего не оставлено без внимания и, нет необходимости говорить, в нем содержится призыв к поражению милитаризма и ликвидации субъективизма. Взятая абстрактно, она почти идеальна, но именно из-за своей абстрактности она вызывает много недоумения в организации.

И вы отвечаете на это запиской типа: мы просто не там. Почему вы так высокомерны?

На самом деле я пишу еще хуже. Я пишу так, что где-то должна быть ошибка, я не знаю, в чем она, но она точно есть. Кто-то скажет: узнаю стиль. Но здесь мы должны быть ясны, мы говорим о дискуссии в городской партизанской среде, а не между партиями и в штаб-квартире Коминтерна. Для того чтобы прочитать один из наших документов, нужно где-то сидеть в засаде, ход дискуссии должен происходить в подполье, и инструменты, которые используются, не имеют ничего общего с тем, что историки позже найдут в библиотеках. В то время, конечно, нельзя было найти человека с документами при себе: случалось, что одного, даже не из наших, арестовывали на пожизненный срок за то, что он рассеянно нарисовал пятиконечную звезду на бумажной салфетке в баре. Если кто-то из товарищей не понимает, что в Италии 1979 года распространение и обсуждение секретного документа объемом в сто двадцать страниц материально невозможно, то это он не в курсе, а не организация, которая подавляет его идеи. Может быть, жестоко говорить об этом, но кто-то должен сделать это без жалкой лжи.

Но если они так долго обсуждали и разрабатывали тезис, почему бы не принять его или не опровергнуть?

Сто двадцать страниц — это книга, а не документ боевой организации. Что мы должны ответить? Мы циклотимируем его и доводим до каждого? Это займет месяцы... Нет, это правда, вы не верите, но распространить даже папку с материалами — это подвиг. Почитайте коммюнике подпольных организаций по всему миру, наши уже были чрезмерными, они считали нас сумасшедшими графоманами.

Это не ответ. Они посылают это не для того, чтобы сказать: напечатайте это в десяти тысячах экземпляров. Они посылают его, чтобы сказать: мы не согласны. Ответьте по существу.

Основной анализ в этом документе неверен. Игнорируются происходящие процессы реструктуризации, вернее, игнорируются их последствия, не видно, что они нарушают социальную ткань и что прежние формы спонтанной организации сначала лишаются смысла, а затем рассеиваются. Мы принимаем за абсолютный референт радикальное содержание, которое породило богатство социальных фигур тех лет, и абстрактно представляем себе, что перед нами наступательные движения на грани революционной гражданской войны. Это ошибка. В те годы на поле выходили все: от рабочих до студентов, от безработных до женщин, от заключенных до пенсионеров, даже полиция не была безучастна. Но волна прошла, то, что осталось от движения, уже было на канатах, в обороне, цепляясь за позиции выживания. И на самом деле, за пределами БР начали говорить о «сопротивлении», хотя, уступив на словах, они называли его «наступательным сопротивлением». Открытые небеса, услышав разговоры о сопротивлении, а не о революционной войне, некоторые из сторонников знаменитых 120 страниц потеряли свет разума.

Ренато Курчо пишет, что на этом документе историческая группа разбилась.

Я тоже считаю, что кто-то хотел порвать с организацией, но не сделал этого. Чтобы зафиксировать реальный разрыв с БР, нужно прийти к 1981 году, когда была создана Партизанская партия, поддержанная той самой частью исторической группы, которая в 1979 году составила «большой документ» — это к тому, что на тех позициях можно было прийти к чему-то очень далекому от БР, в некоторых случаях даже бредовому. Но в 1979 году, изъяв из 120 страниц много правильного, но очевидного, суть документа сводилась к тому, что речь идет о том, чтобы перейти к гражданской войне, собрав воедино все, что существовало до этого времени, суммировав содержание и организации. С этим нельзя не согласиться, за исключением того, что складывать уже почти нечего. Переход к гражданской войне не является неизбежным, если он и произойдет, то после длительного сопротивления. Но, как мы знаем, этого не произойдет. Произойдет то, что мы смиримся с поражением, которое высветит неотъемлемые и непреодолимые пределы вооруженной борьбы. Те, кто не видит ясно, каковы сильные стороны вооруженной борьбы в 1979 году, говорят о чем-то другом, витают в облаках. Я, пожалуй, единственный, кто очень серьезно относится к этому документу, меня тяготит, что некоторые товарищи в тюрьме находятся вне не столько нашей дискуссии, сколько реальности. Мы говорим друг другу, с другими в Директорате: от стариков, которые внутри, вклад закончился. Они давали нам большой вклад в течение многих лет.

Дело в том, что затем они требуют отставки исполнительной власти.

Они в своем праве. Они спрашивают их не о Моро, что было бы понятно, если бы они заняли другую линию, а об обвинении в том, что организация больше ничего не делает. В Милане, говорят они, больше нет борьбы, а те, кто не борется, не существуют. Они просили провести три или четыре акции в Турине, они не были проведены, почему? Что нужно сделать тем, кто похитил Моро, чтобы ударить главу департамента? Достаточно четверти часа расследования и получаса вооруженного вмешательства. Почему вы подавляете вооруженную борьбу, почему вы не даете ей перейти в гражданскую войну? Разве Турин не восстает, разве красные платки не оккупируют Fiat после 61 увольнения? Они даже не представляют, сколько отчаяния в этой оккупации и какое чувство поражения преобладает в ней. Они сваливают все на обязанности организации, которые есть, но совсем не такие, как они себе представляют, и требуют созыва стратегического руководства, принятия предложенной ими линии и отставки руководителя. Все формально правильно, но смешно и трагично одновременно.

Мне до сих пор очень больно.

Мне было больно, нам было больно. Этот второй момент критики, который исходит от Туринского суда в декабре, хотя и вдохновлен «большим документом», направлен непосредственно на тех, кто руководит организацией, и из всех них на меня, самого старого, единственного, кого все знают. Я беру на себя ответственность, всю. Но персонализация делает инакомыслие более бедным, лаконичным. Позже они поймут это даже в тюрьме. Протест, исходящий от некоторых из них, имеет формы, которые оставляют нас в оцепенении. Это правда, что в Милане нет боев, но поскольку колонна уничтожена, сведена к нулю арестами, нам нужно несколько месяцев, чтобы восстановиться. Там были новые, неопытные товарищи. Это был потрясающий момент, Милан действительно на нуле, Барбара Бальзерани и я возобновим контакт в начале 80-го года, и мы восстановим с Витторио Альфьери, Авророй Бетти, Роберто Адамоли и другими то, что будет новой колонной Вальтера Алазии. Те, кто находится на суде, либо игнорируют это, но это кажется невозможным, учитывая, что в последнее время они толпами прибывают в тюрьму из Милана, либо они не понимают, что это значит.