Чтение онлайн

Курчо сегодня по-другому оценивает возможности другой линии в тот период. Какие выводы вы сделали в 78-79 годах?

В тот период мы вывели одну и ту же гипотезу, а не две разные, и если вы посмотрите на нашу практику, то она продлится, по крайней мере, до 81-го года. В отличие от других, мы — организация, очень сильно сцементированная единым духом, и разногласия проявляются не как расколы, а как словесные столкновения, резкие, хаотичные, но часто не настолько конфронтационные, чтобы их было легко различить. К настоящему времени мы представляем собой смесь товарищей, которые пришли из борьбы конца 1960-х и начала 1970-х годов, плюс те, кто пришел к нам из другого опыта, как бы в крайнем случае, плюс молодые люди, которые пришли из движения, следующего за рабочим движением. Я помню мальчика из Вальтера Алазии, его звали Зеллино, и он получил пожизненный срок на миланском процессе: он рассказывал нам, смеясь, что самая большая борьба, в которой он участвовал до этого, — это требование политической шестерки в средней школе. Как сделать из этого если не успешный, то эффективный проект? Какое-то время мы думали, что достаточно расширить эти акции: дюжина одновременных акций в разных частях Италии могла бы дать представление о силе и войне больше, чем забастовочная акция, которая потеряла эффективность. Так лозунг: «Ударь одного, чтобы воспитать сотню», который был краеугольным камнем вооруженной пропаганды, когда мы думали, что за каждым нашим шагом последует рост движения, стал: «Ударь везде по центрам контрреволюции». Но смысл изменился. Между этими двумя лозунгами есть разница между свечением одинокой рыбы-клоуна и свечением косяка сардин, если придерживаться рыбной метафоры.

Глава седьмая. Конец легендарного отряда (1979-1981)

С лета 1978 года до апреля 1981 года, когда вас арестовали, проходит три года. Красные бригады проходят путь от самого высокого оперативного уровня до самой драматической точки кризиса. Причины кроются в описанном вами основном сюжете постморозовского периода, в стене, на которую вы натолкнулись, в несоразмерности вашего образа, бурного социального шипения и сужения перспективы. Даже если вас не преследовал государственный аппарат, который перестроился против вас, кризис разворачивался. Но давайте соберем этот клубок противоречий воедино. И начнем с того, как вы выглядите.

Мы выглядим очень сильными. И поэтому, возможно, не итальянцы. Возможно, это чьи-то агенты, клише, что если что-то работает точно и долговечно, то оно должно быть неитальянским. Эта диетология служит тем, кто не хочет признать, что в Италии уже более десяти лет существует левая партизанщина, способная держать в узде государственные аппараты.

Диетология в стороне, у вас были международные контакты. Когда они начались?

С 1978 года. В стратегическом направлении 1978 года мы решили наладить отношения хотя бы на европейском уровне, перестать считать себя островом. Не стремиться к объединению, каждый должен был сделать, если был способен, свою собственную революцию — это не товар, который вы экспортируете. Но если бы в Европе не выросло движение, подобное нашему, мы бы тоже рано или поздно вымерли.

До 1978 года не было связи?

На начальном этапе у нас было несколько встреч в Италии с товарищами из Raf, но из-за разницы в позициях и малочисленности наших сил они не получили продолжения. Нас искали после похищения Моро. Всеми. Раф, Эпоха, ОЛП, некоторые французские товарищи. Мы установили контакты в Париже.

Через знаменитый «Гиперион»?

Нет, это одно из изобретений, которые служат для того, чтобы наполнить содержанием призрак «великого старика». Мы расстались с Симиони еще в КПМ, больше его не видели и узнали из газет, что он оказался в Париже. За несколько лет до этого у нас были товарищи-эмигранты во Франции, которые смогли связать нас со всеми революционными движениями определенного размера. Более или менее все они были в Париже, и мы прибыли туда по конфиденциальным, но не очень секретным каналам. У нас был кредит, который позволял нам встречаться с кем угодно.

Кто больше всех двигался?

Я. Так решила организация. Я переезжал с зимы 1978 по 1981 год. Но это была задача, которой я посвящал себя время от времени. Я слишком хорошо знал, каково было наше реальное состояние: большие оперативные возможности, но и большие политические трудности. С международными отношениями мы бы не решили ни одной из них.

Куда вы ездили?

В Париж и обратно. Я оставался там не более чем на день или два, как будто проводил встречу очередной колонны. Рано утром я вылетал на самолете в Рим, а вечером возвращался на другом самолете в Милан. Если учесть, что я был в числе самых разыскиваемых бригад и за один день четыре раза проходил пограничный контроль, то, наверное, я был сумасшедшим, как мне однажды сказали палестинцы.

Какой у вас был паспорт?

У меня их было несколько. Самым красивым был паспорт Маурицио Ианнелли, который был из римской колонны и работал в Alitalia. Я заменил фотографию, подделал штампы, аннулировал и переделал подпись. Маурицио рисковал тем же, чем и я, потому что если бы я оказался в тюрьме, он оказался бы там вместе со мной. Он был немного начеку, потому что из-за правил разделения, он не знал, как и когда я буду использовать этот паспорт. Иногда, когда я пересекал границу из Ментона на поезде, я использовал удостоверение личности. Как я уже говорил, те, что мы сделали, были идеальны.

Вы поехали в Париж один?

Вначале нас было трое, потом со мной иногда ездила Лаура Брагетти, она очень хорошо говорит по-французски. Мы арендовали базу. Лауретта была очень молода, и ей было легко выдать себя за студентку.

И вы ходили с лицом?

Да. Невозможно узнать человека по фотографии. Они должны показать ее вам и предупредить, что через десять минут этот человек пройдет через эту дверь. Если вы стоите на улице и ждете, пока человек, изображенный на фотографии, пройдет мимо, вы даже не увидите его, если он столкнется с вами.

Но с кем вы спорили во Франции после 1978 года? Больше не было никакой крайне левой группы.

Это были очень молодые товарищи, так или иначе связанные с итальянским движением 77-го года. Ситуация во Франции была совсем другой, и я сильно приглушил их энтузиазм. Мы уже были сильны, и все же все было не так радужно. Я показал им столько трудностей, что скорее обескуражил их, чем воодушевил. На самом деле, я не думаю, что они пошли дальше. Они лишь создали ценную сеть поддержки для беженцев, которые продолжали прибывать со всего мира.

Какие иностранные группы вы искали?

Мы могли бы встретиться с Ирой, но отказались, потому что не думали, что у нас много общего. Нас очень интересовала «Эта» и очень интересовало движение за освобождение Палестины. Мы в основном виделись с ними и всегда в Париже, это было самое безопасное место. Не то чтобы там не было недостатка в контроле, но его было меньше, чем здесь. В Италии была военная ситуация, четыре человека за столиком в баре были сразу замечены диго. Одно неверное движение при передаче сумочки в руки, и на тебя могут наставить автоматы. А прогулка по определенным кварталам ночью означала, что тебя остановит полиция. Мы почти отказались от автомобилей для передвижения, слишком рискованно, мы использовали их на акциях и для перевозки материалов, для остального мы ездили на трамвае. Так было и в Италии. Когда я сошел в Орли, мне показалось, что я приземлился на другой планете, воздух изменился.