Чтение онлайн

Тем временем обстрелы прекратились. Вскоре, немедленно, они прекратили бы огонь. Это правда, у БР был бы престиж, но и партия была бы открыта для обсуждения. Мы освободили бы Моро, и политическое равновесие изменилось бы: кто бы, PCI или другие, ни принял к сведению наше существование, он попытался бы восстановить силы, вернуться, сделал бы политику и укрепил бы свои позиции. Что касается нас, БР, то сам факт, что кто-то сказал бы: давайте поговорим, давайте не соглашаться, но давайте рассуждать, привел бы к очень серьезным последствиям. Мы не были бы вынуждены использовать только или преимущественно оружие, мы тоже были бы вынуждены заниматься политикой. Даже вопреки себе. Мы бы остались революционной силой, но началась бы другая история. В этом я уверен.

Кем бы вы стали?

Я уже сказал. Мы всегда думали о себе как о чем-то, действующем в рамках процесса вооруженной борьбы, превосходящей нас самих, но мы видели ее в длинных, размытых временных рамках. Наш горизонт находился на далекой линии. Шаги этого роста не были расписаны заранее, наоборот. В те короткие сроки, когда наша готовность была неограниченной, мы не были ни обусловлены, ни обязаны стрелять. А в политике короткие времена имеют значение. В длинные времена, сказал кто-то, единственное, что можно сказать наверняка, это то, что мы все будем мертвы.

Это сказал Кейнс. Вы хотите сказать, что если бы вас не выследили до смерти за пятьдесят пять дней, вы бы пересмотрели свою линию?

Если бы кто-то наконец понял, что в 1970-е годы в Италии, в современном обществе, вооруженный авангард сформировался в рамках социальной базы, которая не изолировала и не изгнала его, и задался вопросом, почему это произошло — какие предметы, какие потребности? — вмешался бы и заставил бы нас вмешаться. Но никто не пытался этого сделать. Все хотели нас раздавить. Они сделали «Бр» объектом не политики, а репрессий, передали его в руки военных, карабинеров и полиции. Внезапно для нас перестали существовать долгие перерывы, нас выжимали до ускорения в обороне и атаке... и в конце концов за эти перебежки пришлось дорого заплатить. Было такое ощущение, что организация вся вытянулась вперед, но с головой, повернутой назад.

Почему бы не рассмотреть возможность освобождения Моро в одностороннем порядке? Это привело бы к разрыву с ДК, это поставило бы ПКИ в затруднительное положение. Это изменило бы политическую сцену.

Нельзя судить задним числом, двадцать лет спустя. В 1978 году ДК была едина на позициях Андреотти-Берлина-Гуэра, раскол был между Моро и всеми остальными. Как долго бы это продолжалось? Сегодня мы знаем, что его друзья в правительстве работали над тем, как нейтрализовать его, выставить его сумасшедшим. Они приняли все меры предосторожности, чтобы вернуть овец в лоно общества.

Теперь это вы боитесь стокгольмского синдрома. Мавр, которого вы описываете, взбунтовался бы против того, чтобы его лечили психотропными препаратами. И он не вернулся бы покорно в лоно.

Если бы открылось отверстие и мы освободили его, как мы это сделали с другими, Моро стал бы президентом Республики, и ДК не был бы разрушен вообще.

Возможно, если бы отверстие было создано на фронте твердости. Но мы выдвигаем гипотезу, что вы освободили его в одностороннем порядке, в то время как вся политическая сцена сказала ему «нет». Кроме всего прочего, во время похищения в движениях было сочувствие, вы казались фигурами возмездия, новыми Робин Гудами. Но когда пошли разговоры о казни, все просили вас остановиться и отпустить его на свободу.

Да, это правда, очень правда. Те, у кого есть свобода слова, говорят именно это. Они вообразили, что это игра, более или менее спортивная; они дают друг другу, но потом раздается гонг. Это не очень серьезно.

Вы неблагородны. Вы бы поговорили со страной, оставив Моро Уберо.

Страна просила о многих вещах, среди которых освобождение Моро, конечно, не было самым насущным. Левые, которые не были в государстве, стояли у окна. Освободить Моро в одностороннем порядке означало признать частичное поражение или нажиться на частичном успехе — об этом можно спорить бесконечно. Но для партизанской организации, которая провела огромную операцию с огромным эффектом, отпустить Моро на свободу без «услуга за услугу» означало зафиксировать непреодолимый предел нашей стратегии, признать, что у партизан есть крыша, которую они никогда не смогут пробить. Городская партизанская война, которую мы называли не иначе как революционной политикой современной эпохи, оказалась бы оборонительной, а государство, в конечном счете, непобедимым. Это было неприемлемо — вы не можете этого понять, вы не Красные бригады. Вот почему, хотя мы сделали все, чтобы избежать этого, мы единогласно приняли решение о казни. Я говорю единогласно, потому что два несогласных товарища — Моруччи и Фаранда — это не исключение, это эксцентричность.

Неужели вы не смогли дать понять своим боевикам, что была поставлена точка, открыто противоречие, и что, освободив Моро, вы возобновляете политический процесс?

Мы смогли понять это и многое другое. Но дело не в этом. Дело в том, что, что бы ни произошло после того, как мы отпустили Моро, освободить его, не получив ничего взамен, означало принять решение об окончании вооруженной борьбы, признать, что вооруженная борьба не может победить. В тех обстоятельствах никто не мог предложить или принять такие размышления, они бы кричали о предательстве. Если когда-либо, я продолжаю верить в это, повторная дискуссия о себе была бы благоприятной при противоположных обстоятельствах, тех, которые ДК и ПКИ не хотели или не знали, как создать. На твердость мы могли ответить только такой же твердостью: это не великая победа, думали мы, но, по крайней мере, это не окончательное поражение. Мы попробовали ДК, завоевали большую симпатию, несмотря на эту трагедию и под этим ужасным плащом, и это осталось за нами. Настолько, что мы бы продержались еще четыре года.

Симпатии, которые вы приобрели — правда, в самых разных кругах — 16 марта, были потеряны 9 мая. И неправда, что вы «продолжали» еще четыре года, вы «продержались» еще четыре года.

Продержались... Хотелось бы, чтобы продержались. Мы спешили на войну. И мы, конечно, знали, что это будет трагедия. Пространство партизанской войны исчезло, мы соскользнули в пространство войны, мы не знали, как этого избежать. Мы никогда не найдем решения этой загадки. Мы никогда не представим себе столкновение как просто перестрелку и не сумеем избежать дегенерации, которая могла бы произойти под жестокостью ударов, которые мы получали. Мы никогда не совершали террористических акций, даже когда нас хотели убить, держали в отчаянии. Но верно и то, что мы больше не можем разорвать шаблон, в котором нас заставили двигаться. Несмотря на все, что мы воспроизводим, вооруженные группы множатся, причем не только те, которыми руководим мы. Когда мы выдохнемся, это произойдет не потому, что мы потерпели военное поражение — это тоже имеет значение, нас будет не хватать, — а потому, что социальная ткань, которая нас питает, была нарушена, мы не можем идти в ногу со временем. Исчезло стремление изменить все, в чем заключалось наше право по рождению. Вот что заставляет БР исчезнуть.

А как насчет отделения от социальной оппозиции?

Единственная оппозиция, которая существовала стране к тому моменту — это мы. Хотя мы к тому моменту не имели достаточно сил, чтоб справиться с этой ролью. Тогда мы этого ещё не понимали, но поняли это позже.

Единственной оппозицией, существовавшей в Италии в конце 1970-х — начале 1980-х годов, было движение вооруженной борьбы. Не только БР, но и десятки вооруженных групп, которые провели тысячи мелких и крупных боевых акций.

Вы говорите о тех, кто, как только сложил оружие, прыгнул на колени Церкви? А социальная оппозиция не в счет?

Чтобы выразить себя как оппозиция, она должна была взять в руки оружие.

Те, кто взял в руки оружие, разоружили социальную оппозицию.

Можно обсуждать все. Я говорю, что те, кто взял оружие, чувствовали себя оппозицией, они ею были. И это были не четыре кошки. И история в какой-то степени доказывает его правоту: в те годы оппозиция была либо вооружена, либо нет. Никто больше не пытается остановить режим, который консолидируется.

Режим консолидируется и благодаря вашему существованию.

Он консолидируется, потому что PCI сменила лагерь. Конечным результатом стало сначала поражение движения, начавшегося в 1960-х годах, а затем и его самого. Внутри общего поражения лежит и поражение БР. Но другие привели к катастрофе 1980-х годов, к режиму, который захватил все, превратил социальную жизнь в пустыню и позволил процветать только худшему. Конечно, ответственность разная. Они есть у PCI. Они есть у ДК. Они есть и у других политических сил. Но дело в том, что мы идем к режиму, который буквально уничтожает все левое крыло. Вот почему я говорю, что в те годы мы были единственной реальной оппозицией. Больше ничего не было.