Чтение онлайн

Красный паучок, между тем, взобрался на стол и спокойно путешествовал по направлению к чемодану с картиной.

– Сейчас я постараюсь показать вам вчерашний результат, используя имеющиеся данные, – уверенно проговорил Кондратьев. – Товарищ лейтенант, встаньте перед столом и смотрите сюда, на эту картину.

– Да? И что же здесь изображено? – изумился Иван Владимирович через полминуты созерцания, – торчат какие-то корни, странные рожи? Что за хрень?

Произнеся последние слова, лейтенант Петров вдруг почувствовал, что пол стал уходить вниз:

– О-па! Голова побежала, – отметил про себя удивленный Иван Владимирович, – наверное, давление: остаточные явления от вчерашнего.

– Что, зацепило? – лукаво заулыбался Кондратьев, внимательно наблюдая за лейтенантом.

– Это и есть мое открытие, товарищ лейтенант: картина непростая, она обладает необычайной силой и является важнейшим элементом приемного контура.

Кроваво-красный паучок с утроенной скоростью устремился к чемодану и через несколько стремительных секунд сложил в почтении свои ядовитые хелицеры перед серо-зеленым нарисованным лесом. А уже в следующее мгновение паучок молниеносно достиг рации и проник внутрь.

– Сейчас я установлю параметры по вчерашним точкам, – пояснял Кондратьев, – а силу тока задам такую, чтобы соленоид пел ноту си, – взялся он за рычажок реостата.

– Кто запел?

– Соленоид, – Кондратьев указал на самодельную катушку. – Как только высота звучания соленоида достигнет ноты си первой октавы, это будет означать, что настройки параметров произведена правильно. Си минор – «Шестая Патетическая Симфония» Чайковского. Фиолетовая, – добавил он таинственным шепотом, медленно передвигая рычажок.

Радиолампы приемника засветились желтыми огоньками. Соленоид, зажатый в штативе над чемоданом, запел, и картина озарилась изнутри сиреневым светом. Нарисованные листья шевельнулись, а лейтенант Петров еще раз уронил пилочку для ногтей.

– Пошло, Иван Владимирович, пошло! – почти кричал Кондратьев. – Видите?

– Что это? Какой-то гиперболоид?! – шептал лейтенант Петров, вперившись в нарисованные листья.

– Какой там гиперболоид! – медленно передвигал рычаг реостата, Николай Иванович. – Гиперболоид по сравнению с этим – просто детский фонарик.

В этот момент зеленая поверхность картины дрогнула, а нарисованный фиолетовый туман уверенным потоком устремился на пол и тут же стал подниматься верх, конденсируясь в прохладные облачка, которые быстро уплотнялись и обретали форму…

…На броне «тридцатьчетверки», засевшей в глинном овраге, лежал человек. Впереди у края поля горел советский танк, и черный дым застилал свет заката. На противоположном берегу близкой реки горделиво высились косматые холмы разрывов. Совсем близко застучал пулемет: пули вырвали клочья земли из косогора.

Лейтенант НКВД Петров инстинктивно присел.

– Для нас с вами эти пули пока не опасны, – сказал ему шепотом Кондратьев, – одна видимость. Я установил безопасный уровень лабиринтности.

– Уровень чего? – Петров внимательно посмотрел на Кондратьева.

– Лабиринтности, – улыбнулся Кондратьев. – Но на скрипке ему больше не играть.

Петров вновь уставился на Николая Ивановича.

– Это я о командире танка – Лукьянове. У него тяжелая контузия, серьезно повреждена рука, так что увлечение скрипкой придется оставить. Навсегда.

…Из открытого люка башни с номером пятьсот двадцать три с трудом вылез танкист.

– Да, сейчас Петросип, – привалился к броне задыхающийся от напряжения сержант Павел Гудков. Разминая грудь грязной рукой, проговорил, – передохну чуток. Это тот «Тигр» с того берега, гад. Болванка ударила слева. Как раз по твоему месту командир.

По броне танка защелкали осколки от близкого разрыва.

– Как же так? – стало доходить до Гудкова. – Броня пробита – дыра с кулак. Скрипка твоя – вдребезги. От наводчика одни сапоги остались, а ты цел! Ни единой царапинки…

– Похоже, ты не рад? – шептал через силу лейтенант Лукьянов.

– Да это я от удивления, – шумно дышал сержант. – У меня пять боев. Два раза горел, но такого случая не помню. И чего мы полезли на этот косогор?

– Был приказ комбата: произвести разведку оврага! – злился лейтенант Лукьянов, задыхаясь от боли в груди, – а по дну нельзя было: засосало бы по самую башню. Понял?

– Да, командир, понял, – утирал рукавом мокрый лоб сержант Гудков, – я все понял. Приказ, говоришь? Аты, командир, ей Богу, в рубашке родился.

– Точно, – согласился Петр Осипович, – у меня сегодня день рождения – 17 апреля.

– Бывает же такое? – дивился сержант Гудков. – Что, мутит? Похоже, у тебя контузия, а может, чего и сломано.

– Да, что-то в груди скрипит, – еле слышно подтвердил лейтенант Лукьянов, – дышать трудно.

– Терпи, командир. Сейчас должны санитары прибыть: немцев, похоже, уже выбили с той высотки. Эх! Машину угробил, черт проклятый! Экипаж кончил, – зло выговаривал Гудков, – ты на кого сработал, диверсант? На фашистов? Приказ, говоришь. Да не было никакого приказа. Специально на берег выкатил, под прицелы тигров! Трибуналом здесь пахнет, командир! – механик с размаху саданул кулаком по башне рядом с номером «пятьсот двадцать три» и полез на башню.

По колено в рыжей воде уже брели санитары с брезентовыми сумками и носилками.

– Сколько было людей? – устало спрашивал у Лукьянова седой старшина-санитар с обвислыми усами, приматывая левую руку Лукьянова к шине.

– Я, лейтенант Лукьянов – командир экипажа. И еще трое: механик-водитель сержант Павел Гудков, наводчик старшина Александр Федотов, заряжающий сержант Махонько, – шептал Лукьянов.

– Михаил, – крикнул старшина санитару, – сюда еще двое носилок.

– Зачем, старшина, носилки? – шептал Лукьянов, – у нас же только Федотов и Махонько погибли, а я не могу идти.

– Чумазик твой, механик-водитель, умер прямо сейчас в танке. Сердце, похоже, не выдержало, – старшина связал концы бинта. – Несем! – скомандовал он и спустил край носилок санитарам, стоящим в воде.

Аэропорт Екатеринбурга – Кольцово встретил майора Звягина в штатском и с сумкой через плечо столичной суетой. Зал прибытия был полон людей, которые приготовились к встрече со знакомыми, сослуживцами, родными и близкими. Прохладная атмосфера аэровокзала прерывалась гулкими монотонными объявлениями.