Красный век. Эпоха и ее поэты. В 2 книгах
Шрифт:
Может, и к России можно отнести этот мучительный пересверк обликов?
Из главной книги:
Она стоит над утренней Москвой, Вдыхая древний ветерок пожаров. Вся подалась вперед, вся изменилась В балованном людьми большом ребенке. Над сизолапым хмелем и вьюнками Летит лицо, темнее темной тучи, Угрюмо-волевое, и не знаю, Какая мысль течет в таком лице. От корпусов Иванова и Пресни, От яростных ткачих, от забастовок, Упрямства смертного, кержацкой воли Раскольничьих неведомых скитов Пришло лицо. А рожки завитые И маникюр чертовский, красно-рыжий, Шифон и туфли — все дождем сползло. И только злость, водившая Россию В годины бед, застыла, словно слепок, На смуглом и нерадостном лице. Врагу не по душе лицо такое, Не стоит на него глядеть бесстыдно— От этих баб курганных смерть идет.Не та ли красно-рыжая краска сползает с пальцев дружинницы, дежурящей на крыше московского дома под германскими бомбами, что окрасила когда-то пальцы страны, взявшей в руки бомбу революции?
Отец сказал когда-то: пусть революция приходит: она рассудит старый шар земной. Революция пришла, и шар земной полетел к коммунизму. Много лет спустя вспомнился и комментарий к этому событию:
Расстрига-поп восстал передо мной И, поводя кремневыми руками, Кричал над лампой: — Помните, товарищ, Все справедливо в нашем мире, только Нам не хватает сказки. Потому Нам по ночам тоскливо спать с подругой, А человечество летит на сказки, Как бабочки летят на эту лампу.Может, это предчувствие отражается в предвоенном цикле о «Коньке-Горбунке», казалось бы, столь странном в предвоенной книжке? «Мальчики играют в легкой мгле, сотни тысяч лет они играют. Умирали царства на земле, игры никогда не умирают». И там же — незабываемое объяснение с плюшевым мишкой, который пошел к своим сородичам, настоящим медведям, а его остановили: «Не ходи, тебя руками сшили из людских одежд, людской иглой. Медведей охотники убили, возвращайся, маленький, домой».
Из главной книги:
Мне ничего не надо. Я хочу Лишь права сказки, права распадаться На сотни мыслей, образов, сравнений, На миллион осмысленных вещей, Откуда снова возникает цельность,До последнего часа — бьется над этой задачей. И все возвращается к нулевой отметке, к началу, к той точке, с которой, как он верит, и начался век: к тому октябрьскому дню 1917 года…
Никто не знал, что это будет. Мрак Иль свет, иль, может, светопреставленье, Неслыханное счастье или гибель. Нет, знал один, в кургузом пиджаке,Эти строки написаны между 25 и 27 мая 1957 года. Через неделю Владимир Луговской умер. Через тринадцать лет страна, как по команде, поднялась праздновать столетие человека в кургузом пиджаке, — и впервые о нем появились анекдоты. Еще две чертовы дюжины лет пролетело, и его потребовали вынести из Мавзолея. Конец века.
Хорошо, что автор «Середины века» не дожил до этого времени: он навсегда остался там, где пронеслась подхватившая его волна…
Волна громовой меди над пустыней.
АЛЕКСЕЙ СУРКОВ:
“…В НАРЕЗНОМ СТВОЛЕ”
Как патроны, слова входят в строки:
На эпоху нам пенять негоже — С отрочества жили на юру, Гладили винтовочное ложе, Жгли в окопах крепкую махру.Выстрела еще нет, но казенная часть полна…
Привыкали к резким граням стали, Смерть носили в нарезном стволе, Босые, голодные, мечтали О всеобщем счастье на земле.Обойма почетных званий и официальных должностей — счастье? Депутат трех Верховных Советов, дважды лауреат, член Всемирного Совета Мира, руководитель Союза писателей, член Центрального Комитета партии, Герой Социалистического Труда, орденоносец…
Но восьмом десятке поэт, чьи песни прежде, чем уйти в хрестоматии, уходили в народ почти без имени автора, пишет “Венок” — памяти погибших космонавтов — последнее, чем завершится Собрание его стихотворений:
Там, во вселенной, сердце смелых бьется. В даль будущего их глаза глядят. Их побратимы — космосопроходцы — Бестрепетно заполнят полый ряд…Покоряемая вселенная, даль будущего, сердца смелых — знаковые словосочетания того времени. Даже громоздкие “космосопроходцы” — вполне ожидаемы. Но “полый ряд”? Странно… Словно дуло после выстрела.
Впрочем, главное тут — ряд. “В атаку стальными рядами…” Всю жизнь — рядовой боец, безымянный. Причем, в этой безымянности — никакой рисовки. Хотя была ведь и мода: “Огневые, Зоревые”… Жаров, Светлов, Багрицкий — счастливые фамилии в ряду, где чемпионом мог считать себя Безыменский. Но Суркову не нужен был никакой псевдоним: не было внутренней надобности, его биография и так статистически точно улеглась в биографию поколения
Если продолжить искать таинственные знаки в названиях мест, где появляются на свет поэты, так вот подтверждение: деревня на Ярославщине, где родился и провел детские годы Алексей Сурков, — Середнево.
Эпоха стерла эти места, смыла следы, залила водой Рыбинского моря.
Несколько сцен предреволюционного детства врезались в память крестьянского сына, родившегося в последнее лето последнего года Девятнадцатого века, уходящего в небытие.
Врезалось: когда одна из бабок шла замуж, перед ней положили две шапки (женихов было два). “Выбирай!” Девочка выбрала мужа, не зная, кого выбирает.
Врезалось: секут беспутного парня, парень орет и матерится, народ смотрит.
Врезалось: надо бояться помещиков. Помещики: господа Вадковский, Голохвостов, Михалков… [22]
Наконец, перемена: везут в Рыбинск деревенских “однокупельников” (в один день крещены — слово-то какое!).
Плач родных. Полтинник в руки, билет до Питера — там выплывай, как знаешь.
“Тяжело служить в трактире “Золотой якорь” По утрам вставай в четыре, чашками брякай…”
22
Сурков ставит ударение на втором слоге: видимо, чтобы не спутали с автором Гимна. В 1958-м, когда пишется “Автобиография”, это все еще важно. Знал бы Сурков, как побежит это ударение с конца фамилии на свое исконное место эпоху спустя.
Университет ненависти двенадцатилетний пацан проходит “на побегушках”: мебельный магазин, столярная мастерская, портовый склад. Сходки, митинги, советы. Духовный наставник — рыжебородый буян по фамилии Оськин каждое утро гонит за газетами: купить большевистскую “Правду” и меньшевистский “Луч. В скверике у Михайловского манежа надо успеть просмотреть эти газеты, пока Оськин не хватился.
Продолжение ликбеза — рядом: “Меж взрослых рабочих мальчишечьи стайки. Сутулые плечи. Упрямые лбы…» А против — «Погоны. Шевроны. Казачьи нагайки. На совесть расчесанные чубы”.