Красный волк
Шрифт:
Еще трижды обойдя общую, Око вспомнила, зачем ее сюда позвали, и подошла к Нотте. Она взяла с подлокотника дивана полотенце и принялась стирать с плеча девочки рыжую краску.
– Мне были явлены знаки, что в этих землях мой Господин получит достойную жертву. Я пришла, и ждала, и вижу теперь, что ожидание мое не напрасно, и счастлива, что Повелитель мой не обижен. Девочка избрана!
Послышался полустон-полувсхлип. Ун повернул голову и увидел, как Варран подхватывает Никкану, у которой подкосились ноги. Затем он вытянул шею, попытался разглядеть, что там высмотрела ведьма, но заметил на плече девочки только обычную царапину, походившую на острый угол или галку.
Не должен ли был символ целого божества выглядеть как-то посложнее?
Оставить такую царапину могло буквально что угодно. Хотя бы и та деревянная подставка на четырех ножках, которую Никкана иногда ставила перед дочерью и на которую клала открытую книгу. Рука Нотты лежала у самого корешка, пальцы медленно поддевали и переворачивали страницы. Смысла в этом представлении не было - что, кроме картинок, могла понимать там маленькая изувеченная от рождения норнка? – зато было с десяток возможностей поранить ее.
Но, кажется, ни у кого из норнов об этом и мысли не возникло. Даже дети стояли, застыв,, облака крапин на них лицах сделалась яркими - до рези в глазах, а острые кончики ушей покраснели. Старшая дочь Никканы смотрела перед собой, угрюмо поджав тонкие губы. Ее муж качал головой. Варран все еще поддерживал мать под руку и пытался сохранять спокойствие. Уну стало его по-настоящему жаль. Он помнил, что это такое, когда жизнь скалит клыки, и ты не имеешь права не отвернуться от этого оскала, не убежать, ведь должен заботиться о других.
Спокойной и равнодушной в комнате осталась только ведьма. Она отбросила тряпку в сторону, отряхнула руки и опустилась на пол, скромно поджав под себя ноги. Потом достала из глубокого кармана на юбке квадрат серой ткани, разложила его, придирчиво разгладив складки, легким движением бросила на ткань какие-то маленькие белые осколки, не то костей, не то камня, и принялась рассматривать получившийся узор или, если говорить точнее, кучку мусора.
Всхлипы стихли. Все ждали, но Око больше не поднимала на них свой неподвижный взгляд. Прошло минуты четыре, когда бледная Никкана нерешительно шагнула вперед, вырвавшись из рук сына, и спросила:
– Госпожа Око?
Ведьма вскинула голову так резко, будто рядом с ней уронили железный таз, свела темно-красные брови на переносице, облака мелких крапин на ее щеках задергались.
– Вы еще здесь? Я вроде все сказала. Вы что, собираетесь спорить с Господином, которому дано пожрать старый мир и принести мир новый? Идите вон. Девочка принадлежит моему Повелителю, на ее сердце печать, ее душа отмечена и в вечном мире никто, даже братья Великого, боги богов, не посмеют забрать то, что принадлежит ему.
Никкана замахала руками, точно ужасалась одной лишь мысли о подобной наглости, но нашла в себе силы не отступить:
– Я не смею спорить! Но, госпожа Око, не могли бы вы попросить Повелителя оставить нам Нотту? Разве она мало пострадала здесь, в Мертвом мире? А он так справедлив! Если вы расскажете ему, как Нотте тяжело...
– Мой господин был предан и ослеплен в час своего торжества, но он все равно - тепло и огонь мира. Дочь твоя станет частью его величия. Ты считаешь, что это какое-то наказание, женщина? Страдай ты сама и три сотни лет, но не заслужили бы такой чести.
Ун ожидал, что теперь-то Никкана замолчит, понурится, а та сделала еще один шаг вперед:
– Но она недостойна такой чести! Нотта слабая, разве таким должно быть подношение господину? Разве будет с такой много пользы? Да, у нее невинное сердце, но...
– И это хорошо, - не дала ей договорить Око.
– Мой господин любит все сердца. И невинные особенно. Этого достаточно. И не тебе судить, кто и чего достоин.
Как они это терпели? Ун начал открывать рот, еще не решив, что именно скажет, но встретил перепуганный взгляд Варрана и прикусил язык.
Никкана все не сдавалась:
– Мы… мы принесем жертву! Мы… мы все сделаем! Мы будем возносить молитвы только Великому! Я посвящу ему свой дом и попрошу о защите и милосердии, я...
– Думай, о чем говоришь!
– ощерилась Око, и пустые глаза заволокло злостью, она зашептала: - Да не услышат твои слова боги богов, - потом вновь заговорила громко и уверенно: - Никому, кроме служителей, не позволено посвящать себя Господину, ибо никто из вас не ведает, как надо служить ему. Отчаяние лишает тебя разума.
– Я не буду, простите! Но умоляю вас!..
– Вижу теперь, в кого твой сын уродился таким упрямым. Повторю и тебе, женщина, мой Господин сделал выбор.
– Хотя бы спросите!
Око медленно распрямилась, провела рукой над осколками, собрала их, сжав в кулаке, затем бросила обратно на ткань и заговорила вновь, но неожиданно мягко:
– Я вижу, что отчаяние твое велико. Что ж, хорошо, женщина. Я поищу ответ моего Господина в знаках. Но помни, тому, кто не готов услышать правду, не стоит беспокоить богов своими вопросами. Если мы удостоимся ответа, ты должна будешь принять его со смирением и понимать, что это не предмет спора и торгов. Можешь потом отказаться от дара, можешь согласиться, можешь оставить все как есть или изменить, твое право, ибо ни один из богов не пишет судеб смертных. Но не смей больше спорить или требовать иных ответов.
– Я не буду!
Никкана торопливо смахивала слезы, Ун поморщился, переминаясь с ноги на ногу. Только теперь он по-настоящему понял, от чего были спасены и освобождены рааны. От какого позора и пустого раболепия.
Око снова собрала свои камни, снова бросила их и склонилась, щурясь, точно стараясь прочесть что-то, написанное мелким и убористым подчерком. Ведьма собирала и бросала осколки еще дважды. Пока продолжался этот странный ритуал, Ун заметил, что ладони у нее изувечены старыми белесыми волдырями, но так и не смог понять, что за мелодию она мурлыкала, не разжимая губ. Мотив был незнакомый.
«О чем я думаю?» - Ун понял, что забылся. Он ведь не случайный зевака и должен выискивать признаки обмана. Ждать фокуса, который обязательно будет, и не терять бдительности. Но с задумкой его ничего не складывалось. Ведьма не зажгла огонь на ладони и не заговорила не своим голосом. Она просто свернула ткань вместе с камешками, сунула узелок обратно в карман и встала.
– Был задан вопрос и был услышан ответ. Ты еще можешь отказаться от этого ответа, женщина. И принять все так, как есть. Богам этот порядок угоден.