Чтение онлайн

Сорен торопливо кивнул, облизнув губы:

– Добрый господин, дарю вам эту картину. Если вы, конечно примете ее...

Ун растерялся, не зная, должен или нет благодарить бывшего аптекаря, но раанка сунула ему в руки рамку и цыкнула:

– Вот. Доволен? Только не вздумай никому ее показывать и хвастаться. Тут не сувенирная лавка. А теперь не трать-ка мое время. Тащи вещи к счетоводам и иди. Наверху, кажется, уже шумят.

Часы еще не успели пробить два, когда жилые комнаты на втором этаже опустели. Сбившись на первом этаже, отряд заворожено наблюдал, как грузчики выносят последнюю мебель.

Некоторые ребята, а вместе с ними инструктор, все-таки проснувшийся под конец, пошли посмотреть на совершенно опустевшие комнаты. Ун тоже хотел, но потом мельком взглянул на бывшего аптекаря и его жену, на две эти испуганные, чужие для всего здесь фигурки, коснулся картины, спрятанной под полой пиджкака, попрощался с раанкой и счетоводами и поспешил уйти.

Глава X

За ужином отец внимательно выслушал рассказ о прошедшем дне Примирения и даже велел показать картину. Ун думал, что его отругают за выпрошенный «подарок», но отец лишь бегло посмотрел на плохо прописанный пейзаж и сказал:

– Сегодня произошло очень важное событие. Сохрани этот трофей на память.

– Только не вешай на стену, – вмешалась мама, сидевшая в кресле в углу столовой. Из-за приступов слабости она не могло подолгу оставаться за столом, но не желала отказываться от традиции семейных трапез. – Не хочу, чтобы соренскую мазню увидел кто-то из гостей. У нас приличный дом.

Отец кивнул и вернул Уну картину:

– И то верно. Иди.

Не веря, что все прошло так хорошо, Ун чуть ли не бегом вернулся в свою комнату в жилом крыле и спрятал рисунок в ящик стола, рядом с книгами.

Надо было начать вести дневник, сделать хотя бы пару записей, ведь день и правда важный, но Ун слишком устал и хотел спать, и пообещал себе, что займется историей завтра.

Об этом обещании он вспомнил через пару месяцев, когда полез в ящик за бумагой для заданного на уроке чертежа и наткнулся рукой на угол рамки.

Ун сел на пол и совсем забылся, точно впервые глядя на картину – на озеро, на деревья, то щурясь, то всматриваясь, и почти что-то понял, когда младшая из сестер – Тия, вошла без стука и начала донимать его вопросами. Следом заявилась и Кару, эти близнецы просто не умели ходить поодиночке. Поток вопросов удвоился. «А что за рисунок?» «Сорены умеют рисовать?» «А зачем ты на нее смотришь, если она такая страшная?». Выгнав сестер щипками, Ун положил картину в папку на столе и теперь уже твердо решил описать день Примирения. Но закончив с уроками, подумал, что историков и без него хватает. К тому же он слишком многое успел забыть. Да и со дня Примирения мир не перевернулся с ног на голову.

Суд над главарями заговора прошел в Столице в первую же неделю и был скор, ведь доказательства оказались неоспоримы. Многих серошкурых повесили, еще больше отправили на каторгу. Но сорены не исчезли. Утром солдаты корпуса безопасности пригоняли их в Благословение императора откуда-то из пригорода, и они мели улицы, работали в лавках, занимали свои места в мастерских, чтобы вечером бесследно исчезнуть. Отец говорил, что так и должно было быть всегда, и что предательство было лишь вопросом времени, и что он не перестанет удивляться императорскому милосердию.

Поначалу Ун вздрагивал при виде послушно тянущихся по улице соренских колонн, разрываясь между горькой ненавистью и воспоминанием о печальном аптекаре и его жене, но вскоре вовсе перестал их замечать. Приближались школьные соревнования по высокому мячу, и тренировки заняли все его внимание. Он все-таки решил попасть в императорскую гвардию, а для этого надо поступить в Главное офицерское училище, а тут одних только отличных отметок не хватит. Нужно было проявить себя как можно лучше везде, где только получится. Тем более что в конце лета ему исполнится тринадцать лет. А там уже до поступления совсем ничего – каких-то пять. Об этом он вспоминал в основном за завтраком или ужином, под внимательным отцовским взглядом. В остальное же время придавался мелочам, читал, носился по городу и, если верить служанке Моле, слишком долго смотрел на странную картину.

«Ты из норнов, ты ничего не понимаешь», – так он ей ответил прошлым вечером, а теперь сидел на подоконнике в школьном коридоре и раздумывал, не был ли слишком резок. Ведь не ее вина, что она родилась такой. Здесь впору не ругать, а жалеть.

– Ун! Мы решили пойти посмотреть на новые теплицы. Ты же с нами? – Тот, его друг, подошел тихо, и Ун чуть не свалился на пол от неожиданности.

– Это теплицы у фабрики? На что там смотреть? – пожал плечами Ун. – Идите без меня.

– Брат Нуша говорит, что туда теперь будут привозить макак. На фабрике на них не посмотришь, а у теплиц забор дырявый. А брат Нуша – в корпусе служит. Он точно о макаках знает. Пойдем, Ун!

Ун вцепился пальцами в край подоконника. Откуда-то вдруг повеяло кислым запахом нечистот, пота и испражнений, перед глазами появилась беззубая, искривленная, заросшая шерстью морда. Голова закружилась.

– Ун? Ты что так побелел? Ты это, если болеешь, мы это... без тебя...

Он упал в обморок, когда солдат пристрелил ту взбесившуюся самку с уродливым детенышем, он дрожал, охал и ахал, когда другие пошли мстить соренам. «Неужели я такой?» – с ужасом подумал Ун. Неужели одна лишь мысль о макаках, этих тупых зверях, могла довести его до позорной трусости? Нет, это не могло быть правдой. И не было ею. И он это докажет. Не кому-то, но самому себе. Брови Уна сошлись на переносице, он повернулся к Тоту:

– Ничего я не трушу. Когда идем?

Решили пойти сразу после уроков. Никто не выказывал страха, но Ун чувствовал, что если они не решатся на все прямо сейчас, то найдут кучу отговорок, чтобы потом уже не идти никуда. Все четверо – Ун, Тот и еще двое из другого класса, Ис и Мит, которых Ун знал плохо – шутили, но посматривали друг на друга с подозрением. Каждый ожидал, что сейчас другой сломается и отступит, и что все посмеются над ним, но кто-нибудь скажет: «Ладно, куда уж мы потащим этого пипку. Айда на пруд ловить рыбу».

Но никто из них не признавался, что боится. Они добрались до городской рабочей окраины, забрались в пустующий кособокий дом и спрятали портфели под лестницей, потом уже налегке пересекли улицу и вышли в фабричный проезд. Суровый каменный короб фабрики был обнесен глухой стеной, но прямо за ним начинался дряхлый деревянный забор, за которым высились горбы теплиц. Здесь не было ни колючей проволоки, ни смотровых башен.

Шутки и бравады стихли.

– Брат Нуша говорит, что после шести их увозят, – вдруг сказал Мит. – Может, мы уже и не успеем.

Тот сунул руки в карманы и преградил Миту дорогу, глядя на него пристально:

– Ты что, боишься? Макак?

– А ты нет? – Мит не стушевался и усмехнулся, но как-то нервно.

– Нет, не боюсь, – ответил Тот. – Это только ты тут пытаешься всех тормозить!

– Я пытаюсь? – Мит, высокий и крепкий, погрозил Тоту кулаком. – Да ты...

– Если вы здесь станете морды бить, то уже никуда не пойдем, – Ун ступил между ними, – Не хотите, так и скажите. Только время теряем.

Наверное, отец бы сказал как-то так, если бы не умел выражать свое недовольство одним только взглядом. Для эффектности Ун еще и нахмурился, подражая его манере, и это как будто сработало. Обошлось без драки, и они все вместе добрались до деревянного забора.