Красный волк
Шрифт:
Медведь посоветовал отправляться в одиннадцать, но в назначенный час Ун посмотрел в окно, увидел двух прохожих, прогуливавшихся по освещенной фонарями аллее, и решил подождать еще. К тому же в жилых домах горели окна, и луна была слишком яркой – в ее белом, как мел, свете все обретало удивительную четкость. Лучше было вообще не идти. Да он бы, наверное, и передумал, но Медведь обещал предупредить о нем дежурного. Не пойдет теперь, и что они все подумают? И, главное, что ему останется думать о самом себе? Вечно сомневаться? Вот уж нет!
Около полуночи Ун шепнул: «Пора», – переборол волнение и отправился в зверинец, зажимая под мышкой сверток с сыром и колбасой, и затылком чувствуя насмешливый взгляд соседа и удивляясь, почему не слышит негромкое: «Вот, побежал».
На самом деле, Ун не бежал. Он шел, просто шел быстро, держась подальше от приглушенных и все равно слишком ярких пятен фонарного света, жужжащих хором ночных насекомых. У складов он задержался, нашел пятое здание – совсем небольшой кирпичный сарай, который, тем не менее, пришлось обойти трижды, прежде чем удалось заметить темную, в цвет стены, дверь с выбитой ручкой.
Дверь открылась с долгим воющим скрипом. За ней оказалась непроглядная темнота. Ун всматривался в эту темноту долго, дольше, чем следовало, хотя уже догадался, что за силуэт все отчетливее и отчетливее различали его глаза. Раскладная железная кровать, накрытая тонким матрасом, едва-едва помещалась в тесной каморке, растянувшись от стены до стены. Чтобы дойти до нее – хватило бы и шага. Ун попятился.
«Место не ахти какое, но не среди навоза же нам ..., мы же не животные!» – сказал Медведь. А еще попросил прибраться тут, когда настанет время уходить.
«Что здесь прибирать?» – подумал Ун. Это место, эту кровать и этот матрас, который не хотелось даже представлять при свете дня, можно было только сжечь – иначе тут ничем не поможешь.
Он закрыл дверь и почувствовал неясное облегчение, когда склад остался позади, и постарался не думать о том, что скоро снова окажется здесь. Дежурный у главного входа заметил его издалека, узнал и, тем не менее, помахал рукой – невиданная приветливость. Впрочем, общее преступление порой сближало лучше любого подвига и кровных уз.
Тощий был сонным и оттого торопливым и несколько раз ронял ключи, пока отпирал замок, и все ворчал, но без злобы и даже без осуждения:
– Я тут подожду, закрывать не буду, но вы выходите побыстрее, мне скоро меняться. Будешь возвращаться с лежака – после меня дежурит Дылда. Скажет расписаться где-то за ночной поход – не ведись. Он достал всех со своими шутками... Чтоб вас, опять уронил...
Хоть бы уже эти ключи упали и совсем потерялись, но Тощий справился с неуклюжими руками, вторая дверь все-таки поддалась, и Ун шагнул в спящий зверинец.
Он решил сократить дорогу через узкие дворы, пройдя до двенадцатого квадрата наискосок, но скоро уткнулся в стену там, где ее вроде не должно было быть, и понял, что заблудился. Темнота все перемешала, перекроила, сделала маленькое большим, а большое маленьким, и луна, как назло, спряталась за серое пятно облака. «Я знаю здесь все ходы», – не то напомнил самому себе, не то пригрозил обманчивым теням Ун, но это не помогло. Он снова и снова оказывался в тупиках, выходил к узким, заваленным проходам, и в конце концов сдался, признал поражение, выбрался к каналу, раздувшемуся от дождей, и пошел вдоль шепчущей воды. Шестой, восьмой, девятый квадрат...
У двенадцатого Ун подошел к угловому сараю с чуть скошенной крышей, которая давно требовала починки. Медведь сказал, что громко стучать не нужно, да он и не смог: взмокший от волнения кулак едва-едва выбил из досок жалкий мышиный шорох.
Но его все равно услышали.
За тяжелой занавеской что-то зашуршало, заворчало, бесцветная ткань подалась в сторону, показалась зевающая сонная морда. Самка протерла глаза полосатой лапой, облокотилась о подгнивший дверной проем и посмотрела на Уна сначала с плохо скрытым раздражением, потом – как будто с узнаванием и удивлением.
Глаза у нее были черные, как и грива, рубаха скрывала крепкое, явно не знавшее недостатка в еде, но не тучное тело. Медведь сказал, что она хорошенькая. Наверное, так и было. Еще медведь сказал отдать плату после всего и только если останется доволен, но Ун не выдержал, отвел глаза и протянул вперед казавшийся отяжелевшим сверток, который тут же был принят и вскрыт. Самка довольно заворчала, понюхала кусок сыра, чуть ли не ткнувшись в него носом, сказала на зверином языке: «Сейчас», – и скрылась в логове.
Ун ждал и потел, чувствуя себя так, словно внезапно оказался голым в большом зале императорского дворца. «Глупость!» – он вскинул голову, противясь этому нелепому сравнению. Играть во влюбленного дурачка – вот что стыдно. Теперь же он просто видел вещи такими, какие они есть. И использовал их так, как их следовало использовать. Самка вышла, подтягивая юбку и чуть хлопая налапниками по твердой, сбитой земле. Она улыбнулась как будто даже искренне, взяла Уна за руку, вроде бы случайно задев его плечо своим здоровенным выменем, и потянула от квадрата. Никаких вопросов, никаких просьб. Все просто, как и должно быть с этими тварями. Точнее, не должно быть никак. Но точно лучше вот так, чем так, как было. И вообще он просто должен сегодня понять, что... Точнее, не понять, а убедиться...
Но получилось только окончательно разочароваться в самом себе. Да мог он оказаться в этой дурацкой кровати, и что с того? Что это по-настоящему изменит?
Эта полосатая, наверное, и правда была хорошенькой для полосатой, и оттого Ун почувствовал себя еще большим идиотом, когда вырвал запястье из пальцев и припустил прочь, как какой-то мальчишка, пойманный за подсматриванием у чужого окна.
Пусть они все здесь будут прокляты с этим чертовым местом! Куда они его загнали? На какую низость, на какую мерзость они его обрекли!
Ун остановился перед восемнадцатым квадратом, ругая себя за то, что ноги понесли его именно сюда, да еще так быстро. «Что мне делать?» Он потоптался на месте, и решил не стучаться, влез под полог, приветливо прошелестевший по плечам и сбивший с макушки кепку. Лими спала, лежа на боку, поджав к животу здоровую лапу и закутавшись в тонкое одеяло.
Вся она была дурацкой. Худая, плоскогрудая, с волосами цвета не то песка, не то пыли, со слишком острыми ушами, с этой нелепой тонкой ногой, которая еле-еле сгибалась и вечно им мешала, с этими сбивавшими с толку полосами. Притворяющаяся чем-то разумным, ничего для него не значащая и созданная природой для того, чтобы обманывать таких, как он. Она нелепо ходила, нелепо смеялась, запрокидывая голову, и когда задумывалась – нелепо мурлыкала себе под нос, не попадая ни в одну из существующих нот – ни слуха, ни голоса...