Чтение онлайн

и) при погребении умерших [дозволять] предношение иконы, а на кладбище творение молитвы с пением, но без употребления церковного облачения.

Вот и все "права", которые признаны были за старообрядцами законом 3 мая 1883 г. Собственно, никаких прав не было дано, узаконивалась лишь зависимость всего старообрядчества от усмотрения министра внутренних дел, обер-прокурора Синода и местных губернаторов или начальников областей. Но многомиллионный русский народ был рад и этому, ему разрешалось законом (подумать только - законом!) молиться Богу в своей родной стране, не публично, конечно (Боже, сохрани!), а в наглухо закрытых помещениях, нести икону за своими покойниками, а на кладбище - это обыкновенно за городом - спеть даже "Святый Боже" и, кроме того, иметь паспорта, чем всегда пользовались в той же России даже бродяги. Для старообрядцев это было узаконено лишь в 1883 г. Как же не радоваться такому "благу". К изложенным статьям было еще добавлено, что старообрядческие требоисправители "не подвергаются за сие преследованию", но за ними "не признается духовного сана или звания" и строго воспрещается "публичное оказательство раскола", под каковым разумеются крестные ходы, публичное ношение св. икон, облачений и "раскольническое пение на улицах и площадях". Под "раскольническим" пением понимались не так называемые "бесовские" песни - пьяные, разнузданные, с похабщиной: это пой, сколько хочешь, а церковные песнопения, коими прославляется Бог, Пресвятая Богородица и все небесное, святое и чистое. Изложенный закон нелицемерно и правдиво свидетельствует о жутком положении старообрядцев в России в то, не совсем далекое от нас, время. Но жизнь тогдашняя многочисленными своими фактами рисует еще более мрачную картину этого положения. Из многочисленных старообрядческих храмов и молитвенных домов, отобранных от старообрядцев по всей России и запечатанных, ни один не был возвращен старообрядцам или распечатан, что разрешалось сим законом. Зато сколько новых старообрядческих молитвенных домов было закрыто, ограблено и отобрано уже после [выхода] этого же закона. Мы не можем в "Краткой истории" приводить все эти факты, многие из них были в свое время оглашены в старообрядческой заграничной печати [398] . Выше мы сообщали о возмутительном факте сожжения нетленных тел старообрядческих священнослужителей - епископа Кавказского Иова и священника Григория, много лет покоившихся в старообрядческом монастыре "Обвалы", близ станицы Кавказской (Кубанской обл.). Совершил этот "подвиг" ставропольский миссионер архимандрит Исидор Колоколов, присланный из Петербурга уже после обнародования изложенного закона почти через тринадцать лет, а самый монастырь этот отобрал от старообрядцев со всем его достоянием - церковью, кельями, внутренним убранством, всею церковной утварью и пр. в феврале 1894 г., престарелых же иноков этой обители разогнал, а епископа Силуяна, жившего здесь, выслал в ст. Урюпинскую. Майский закон ничуть не защитил старообрядцев как от этого разгрома, так и от многих других. Как и в предыдущее царствование, и теперь продолжались налеты полицейских властей, преимущественно под командой православных священников и миссионеров, на старообрядческие молельни и часовни для их закрытия или ограбления и нередко во время самого богослужения, когда останавливали его с насмешками и кощунствами [399] . Наиусерднейшим гонениям подвергались старообрядческие священнослужители: их преследовали не только за исполнение духовных треб и за иерархические наименования, но и за одежду их (кафтаны, поддевки, казачки), за длинные волосы, даже за шляпы (рядили их в картузы), предавали их суду и всячески преследовали [400] . Разгоняли и закрывали старообрядческие школы, а преподавателей отдавали под суд; школы самые примитивные, в которых обучались дети лишь чтению церковных книг. Старообрядцы обрекались на безграмотность и темноту за неимением своих школ; а в казенных школах издевались над старообрядчеством и на уроках по Закону Божию старообрядческих детей-учеников подвергали насмешкам и опозорению, почему таковых школ и избегали старообрядцы [401] . Особенно тягостным было брачное положение старообрядцев. Закон о записи при полиции "раскольнических" браков, изданный еще в 1874 г., оказался мертвым: им старообрядцы не могли воспользоваться не только потому, что они не хотели и не могли вопреки своей совести и верованию именовать и признавать свои браки "раскольническими", но и потому, что в эти брачные книги могли быть внесены лишь такие старообрядцы, которые докажут, что они никогда не принадлежали к "православной" церкви. А доказать это никак нельзя было так называемым незаписным старообрядцам, а их-то большинство в старообрядчестве - миллионы людей. "Незаписными" считались те старообрядцы, которые в Петровское время, когда требовалось объявить себя и записаться "раскольниками", не сделали такого объявления и не записались в "раскол": так они и остались числиться "православными" казенными христианами, но не только они, но и дети их, и внуки, и правнуки - во всех последующих поколениях, включительно до русской революции, хотя ни сами родители, ни дети их, ни внуки, ни правнуки никогда не состояли в "православной" церкви, а родились и крестились в старообрядчестве и здесь принимали все таинства, здесь молились, здесь и умирали. Но беда в том, что никто не в силах был вычеркнуть их из записи "православных" и перевести в списки "раскольников", и браки таковых лиц нигде нельзя было записать: ни в метрических книгах "православных" приходов, потому что они там не совершены, ни в полицейских "раскольнических" записях, потому что врачующиеся считаются "православными". А отсюда, из такого безбрачного положения следовали нередко всякого рода трагедии: семейные, наследственные, имущественные, судебные и другие. Положение было ужасное, и не было никакого выхода из него. В некоторых губерниях сами полицейские управления ходатайствовали перед духовными консисториями разрешить им записывать в брачные книги тех "раскольников", которые хотя и числятся "православными", но в действительности о которых достоверно известно, что они и родились, и крестились в "расколе", и что даже родители их были раскольниками. Но консистории на такие ходатайства отвечали отказом и разъясняли, что "ни церковная власть, ни гражданская уклоняющихся в раскол не признают раскольниками, а признают заблуждающимися чадами православной церкви, следовательно, и дети их, родившиеся во время уклонения их от церкви, не могут считаться раскольниками от рождения, хотя бы они и были крещены по раскольническому обряду. Крещение по раскольническому обряду не может дать законного права именоваться раскольниками тем, кои по закону должны быть крещены по обрядам церкви православной". Посему браки таковых лиц "признаются незаконными и недействительными" и "дети, рожденные от таковых браков, также не подлежат внесению в раскольнические метрические книги" [402] . Консистории предписывали православным священникам по всем приходам не выдавать удостоверения таковым старообрядцам, что они принадлежат к "расколу". Кроме того, они разъясняли, что над таковыми лицами, в случае их смерти, "воспрещается раскольникам погребение их по своим обрядам, а требуется, чтобы оно было совершено в православной церкви" [403] . Брачные трагедии порождали еще погребальные трагедии и прямо ужасы, а из них возникали новые и новые "преступления" и сердцераздирающие драмы. Сколько было старообрядческих священников привлечено к суду и осуждено за погребение таковых старообрядцев, как подлежащих "погребению по православному обряду"! Сколько было издевательств "православных" священников над таковыми покойниками, которых вытаскивали они с помощью полиции или пожарных из старообрядческих домов и даже церквей и тащили их для отпевания в свои церкви, не дав даже закончить старообрядческое погребение! А сколько было при этом душу раздирающих сцен: родственники не давали своего покойника в чужую церковь к чужим попам на посмешище - на какое-то кощунственное, ибо насильственное и притом над "раскольником" же, погребение, хватались за гроб с плачем, с рыданиями, воплями, а в это время полицейские по приказанию попов отталкивали их, били, ломали им руки. Боже мой! Каким страшным в такие моменты представлялось старообрядцам это "православие" с такими чудовищными насильниками, служителями его [404] .

Но над старообрядцами совершались тогда, в то мрачное время после опубликования закона 1883 года, еще более чудовищные насилия: от родителей, числившихся "православными" отбирали их детей, чтобы воспитывать их по-православному, а самих родителей предавали суду за совращение детей в "раскол". По одному такому делу состоялись приговоры даже московского окружного суда и московской судебной палаты [405] . Но так как Сенат все-таки кассировал эти приговоры, то состоявшийся в 1897 г. в Казани миссионерский съезд постановил: "Просить правительство издать закон, на основании которого можно было бы отбирать детей у раскольников". А так как для воспитания сих детей требуются немалые расходы, то "преосвященнейший Рязанский Мелетий предложил конфисковать имения и имущество раскольников и не допускать их до ведения торговли и приобретения земли, домов и пр". [406] Такими требованиями казанского миссионерского съезда возмутился даже князь Мещерский, придворный реакционер. В своем "Гражданине" он писал: "На этот съезд созваны были самые лучшие представители церковной иерархии, самые усердные и самые просвещенные ревнители православия - и тогда говоришь себе: если при этом лучшем, отборном составе миссионерского съезда он мог беспрепятственно и с легким сердцем целый день посвятить на обсуждение таких мер, как отбирание детей и конфискация имущества старообрядцев, то что же должно происходить во имя интересов православия и в деле борьбы его с расколом и ересью в тех темных уголках Русской земли, где живут и действуют не лучшие и не отборные, а обыкновенные церковные люди?" [407] . Там происходили настоящие иродовы побоища во всех видах и всяких родов. Например, Смоленский и Дорогобужский епископ Никанор письмом от 22 октября 1896 г., за № 12400, предложил смоленскому губернатору "не допускать отдельных раскольнических кладбищ" и "иметь строгое наблюдение за раскольниками при рождении и при погребении, чтобы со стороны их не было отнюдь допускаемо отступление от установленных законом правил при совершении их обрядов" [408] . До таких мер не додумался и старый Ирод. Смоленский губернатор должен был, по сему преосвященному предложению, всех своих полицейских превратить в своеобразных акушеров, чтобы они на самом деле были точными исполнителями требований при "раскольническом" рождении и не допускали бы никаких уклонений от "установленных правил" рождения.

Такое отношение к старообрядчеству властей духовных и светских, когда в одном месте закрывают храмы и грабят церковное имущество, в другом - тащат умерших старообрядцев с пожарными и полицейскими в "православную" церковь для насильственного отпевания, в третьем - разрушают браки и семейную жизнь превращают в каторгу, в четвертом - отбирают от родителей их родных детей, в пятом - над самим рождением устанавливают строгий надзор, в шестом - вытаскивают из старых могил давно умерших старообрядческих священнослужителей, сооружают из их нетленных тел костер и кощунственно сжигают их - все это в некоторых старообрядческих "согласиях" в такой степени сгустило и без того отравленную атмосферу отношения к миру и ко всем этим гонителям, что когда была предпринята в 1897 г. всероссийская перепись, то пошли ужасающие разговоры и толки о "последнем времени" и о наступлении времен антихристовых, а самую перепись признали делом антихриста, уловляющего в свои сети всех записавшихся в нее. И вот под этим убийственным впечатлением в Тираспольских плавнях (близ г. Тирасполя Одесского округа) совершилось страшное событие, ужаснувшее весь мир: 25 старообрядцев и старообрядок добровольно замуровались живыми, одни из них в одном погребе, а другие были зарыты прямо в могилу, чтобы избежать этой антихристовой переписи. Все, конечно, погибли, некоторые даже с грудными детьми. Это было результатом именно гонений на старообрядцев. Никто и не подумал бы об антихристе и его коварных замыслах, если бы не было его гонительных дел и наступлений.

Потрясающее событие в Тираспольских плавнях, эти 25 погребенных заживо страдальцев, ужаснувшихся антихристовыми кознями, должны бы ударить по сердцу и по всем внутренним струнам властей - духовных и гражданских - с такой силой, чтобы они забыли в один миг все насильственные меры, применявшиеся ими к старообрядчеству, все действительно антихристианские к нему отношения и сразу же стали бы на путь евангельский, на путь мира, любви, братского прощения и взаимного понимания. Но случилось как раз обратное: вышеупомянутый миссионерский съезд в Казани собрался именно после тираспольской трагедии, взволновавшей весь мир и нимало не потревожившей эту толстокожую, непроницаемую, омертвевшую в своем гонительном упорстве среду. Мы уже видели, какие варварские постановления вынес этот съезд. Он, кроме того, постановил: "Воспретить раскольникам открывать школы для обучения своих детей и закрыть существующие и равно воспретить родителям и родственникам раскольников обучать своих детей грамоте" и "просить правительство о закрытии всех раскольнических молелен" [409] . Эти меры, как и другие, были продиктованы самим главой церкви, обер-прокурором Синода Победоносцевым. Он еще в 1892- 93 гг. в своем всеподданнейшем отчете проектировал: "Признавая соблазнительными открытые торжественные служения лжеархиереев австрийского толка с употреблением всех священнических облачений в моленных и особенно на Рогожском Кладбище, св. Синод находит полезным:

а) запретить лжеархиереям пребывание в Москве;

в) воспретить носить в моленных одежды, присвоенные священнослужителям;

г) не допускать устройства раскольнических храмов и

д) воспретить в Бессарабии публичное оказательство австрийской поповщинской секты" [410] .

Таким образом, проектировалось совершенно отменить закон 3 мая 1883 г. и вернуться к мрачной эпохе николаевщины. В то же время, с своей стороны, проф. Субботин, имевший немалое влияние на самого Победоносцева, приводил как этого "временщика", так и самый Синод, а также и другие церковные верхи в ужас своими тревожными набатными сообщениями, что "раскол", несмотря ни на что растет, укрепляется и грозит потрясти до основания всю господствующую церковь. Особенно ужасал необычайный рост Белокриницкой иерархии. Как же не ужасаться, когда в самой Москве живет старообрядческий архиепископ Савватий, которому старообрядцы приобрели даже "приют" - домик на окраине столицы, на Апухтинке, где он и имеет свою убогую канцелярию. По этому поводу Субботин со сладостью вспоминает былые времена: "Мы помним время, когда Антоний (старообрядческий архиепископ), который был притом не чета Савватию, жил в Москве под постоянным страхом быть найденным и схваченным, укрывался в пустырях или в подмосковных раскольнических деревнях, не имел в Москве одного постоянного приюта и даже переодевался в чужое платье, чтобы только не быть узнанным. Теперь же и раскольнические попы свободно разгуливают по Москве в своих рясках или чуйках и сам их владыка живет открыто" [411] , а этого не должно быть в православной России. Субботин бесстыдно требовал от правительства уничтожения Рогожского и Преображенского Кладбищ в Москве, ибо с уничтожением этих "единственных и важнейших теперь центров раскола" и самый "раскол ослабеет" [412] . Еще в больший ужас приводило число "расплодившихся в Москве раскольнических попов": стало их 17, да диаконов 8, тогда как "сам пресловутый Антоний служил без диакона, а попов в Москве было всего четыре" [413] . И вот Синод во главе с Победоносцевым предлагают государю, как это ясно из обер-прокурорского отчета, совершенно уничтожить старообрядческую иерархию, прекратить в старообрядчестве всякое совершение таинств церковных и прежде всего - Божественную литургию, ибо воспрещение употреблять облачение в старообрядческих храмах и вообще в закрытых зданиях есть прекращение всякого священнослужения, великого церковного освящения и всего священного, благодатного и спасительного. Миллионы русских древлеправославных благочестивых людей, по настоянию русской же синодальной власти, обрекались на какое-то бесцерковное, безыерархическое, безблагодатное и почти безбожное состояние. Такое пагубное состояние многомиллионного русского народа, именуемого старообрядчеством, не ужасало и ничуть не тревожило ни Синод, ни его главу Победоносцева: пусть будет в России лучше безбожие, чем старообрядческая иерархия. К такому именно положению направлены были все усилия синодальной власти, все ее мероприятия и все замыслы в борьбе с старообрядческой древлеправославной Церковью и ее законной иерархией.

Если бы в России в это время господствовала и вершила всеми делами великой страны одна лишь синодальная власть, то старообрядцам снова пришлось бы бежать в леса и горы, на далекие окраины и за всякие рубежи, как это было в XVII столетии, ибо власть эта и теперь, на рубеже двадцатого века, готова была снова воплотить в жизнь, в убийственную действительность, ее старый, до сих пор никаким актом не отмененный догмат: "Инаго врачевания на еретиков несть, токмо смерть". Но такому "врачеванию" мешало самое время: и в России тогда уже раздавались сильные и авторитетные голоса о свободе, и прежде всего о свободе совести, веры, религии. Даже менее радикальные меры, как это догматическое "врачевание", встречали на своем пути всякие препятствия. Общественное мнение России, некоторые даже правительственные круги и верхи, судебные установления во главе с Сенатом и светская печать были не на стороне Синода и его драконовских мероприятий и замыслов и по возможности облегчали жуткое положение старообрядцев, придерживаясь при этом буквы и смысла закона 3 мая 1883 г. Не было бы этих облегчений, существование старообрядчества было бы еще более тяжким и совсем невыносимым. Следует с благодарностью отметить в нашей истории сенатские решения тогдашнего времени по двум самым кардинальным вопросам старообрядческого существования: а) о браках и б) о молитвенных домах. Браки никак нельзя было узаконить, а молитвенные дома устраивать. Сенат же признал по одному судебному делу старообрядца, дошедшему в кассационном порядке до сенатского решения, браки старообрядцев законными, хотя бы они и не были записаны в полицейские метрические книги. По этому делу выступал в качестве докладчика знаменитый сенатор А.Ф. Кони: канонически и богословски вооруженный, он доказал, что брак по существу является действительным и законным не потому, что он вписан в метрики или полицейские книги, - эти акты лишь совершаются бракотворцами, - а оттого, что пара людей, жених и невеста, по взаимному согласию и с надлежащего благословения и освящения заключили между собою брачное соединение на всю свою жизнь. А это именно и совершается в старообрядчестве. Стало быть, браки старообрядческие действительны и законны [414] . Решение Сената избавило старообрядцев от полицейских мытарств и всяких при этом издевательств и унижений.

О молитвенных старообрядческих домах было несколько сенатских решений: по делам старообрядцев Рябинина, Тулупова и, особенно, Сорокина. Сенат разъяснил, что "разрешение министра внутренних дел требуется только для молитвенных домов, особо предназначенных для общественных богослужений и находящихся в отдельных зданиях". Что же касается жилых и частных домов, то в них могут устраиваться молитвенные помещения без всякого разрешения. Этим сенатским разъяснением и стали пользоваться старообрядцы, а судебные власти руководствоваться, посему многочисленные привлечения старообрядцев к ответственности за самовольное устройство молитвенных помещений в жилых домах часто кончались их оправданием [415] , что тоже приводило в ужас синодскую власть и в особенности миссионеров, которые главным, если не исключительным образом и являлись на местах доносчиками на старообрядцев и их обвинителями. Синод решил покончить с этими сенатскими препятствиями, как и с самим законом 1883 г., и добиться у государя новых стеснительных узаконений по старообрядчеству. К этому походу Победоносцев сумел привлечь и московского генерал-губернатора, каковым в то время был великий князь Сергей Александрович.

Пятого февраля 1900 г. августейший губернатор представил императору Николаю Александровичу "всеподданнейшую записку", в которой описал свою борьбу с московским старообрядчеством, во исполнение "требований статс-секретаря Победоносцева и самого св. Синода". Они требовали выслать из пределов Московской губернии старообрядческого архиепископа Савватия. Но как его выслать? За что? За какую такую страшную вину? "Исполнить таковое требование св. Синода я не признал себя вправе, - докладывает государю Сергей Александрович, - во-первых, потому, что административная высылка Савватия могла состояться только на основании положения об охране, под которое подобная высылка, по моему мнению, подведена быть не могла, а, во-вторых, потому, что признавал несправедливым применение карательной меры к одному только московскому епископу, в то время как более двух десятков лиц, именовавших себя также епископами, в разных местностях России не подвергались стеснениям и ограничениям в праве жительства". Однако, великий князь придумал, как выйти из этого положения: он потребовал у архиепископа Савватия подписку не именоваться духовным званием, полагая, что если он откажется дать таковую, то привлечь его к ответственности за сопротивление власти, а если даст и будет все-таки служить по-архиерейски, то тоже привлечь его к ответственности за обман и за ослушание власти. Савватий дал требуемую подписку. Но старообрядческий Собор, на основании 62-го апостольского правила, совсем устранил его от кафедры и возвел на нее нового архиепископа, Иоанна. "По имеющимся сведениям, - как сообщал царю Сергей Александрович, - более энергичного и стойкого, но что теперь делать?" - недоумевал великий князь. Далее он докладывал, что как только вступил в должность московского генерал-губернатора, 29 августа [416] 1891 г., то немедленно дал полиции распоряжение, чтобы "отнюдь не допускать в Москве одновременного пребывания более одного старообрядческого архиерея", это предпринято в тех видах, чтобы не собирались в Москве Соборы старообрядческих епископов. Мера эта, "поначалу принятая вполне сочувственно обер-прокурором Синода", послужила, однако, к усилению власти московского старообрядческого архиепископа, что вызвало тревогу у Победоносцева и большое огорчение. Поэтому великий князь 12 октября 1899 г. издал новое распоряжение по всей московской полиции: "...иметь неослабное наблюдение, чтобы в Москве не проживало более двух раскольнических иереев одновременно, с подтверждением, что за допущение в Москву третьего епископа виновные будут подвергнуты строгому взысканию". Не ясно из этого нового распоряжения, кто же именно будет подвергнут наказанию - этот ли третий старообрядческий архиерей или вся московская полиция, все ли несколько тысяч городовых Москвы или только приставы и обер-полицмейстер. Все же августейший генерал-губернатор был в большом затруднении в этой стратегической войне против старообрядческой иерархии [417] и посему предлагал "установить:

а) воспрещение собираться в Москве и в Московской губернии на старообрядческие соборы и

б) ответственность за нарушение этого запрещения".

В записке своей Сергей Александрович обратил внимание на сенатское решение по делу старообрядца Сорокина, привлеченного к суду за устройство в своем доме молитвенного помещения. Это решение послужило "всемерному развитию старообрядческих молелен" и "ставит местную власть в положение крайне затруднительное" [418] .

По поводу этой "всеподданнейшей записки" состоялось тогда, в 1900 г., в феврале месяце в Петербурге "Особое совещание" во исполнение Высочайшего повеления, последовавшего на этой же записке. В совещании участвовали следующие лица: великий князь Сергей Александрович, министр юстиции Муравьев и министр внутренних дел Сипягин, под председательством обер-прокурора Синода Победоносцева. В основу обсуждения положена была вышеизложенная княжеская записка и поставленные в ней вопросы. Открыв совещание, Победоносцев сделал краткое "обозрение мер государственных со времени Петра Великого, направленных к обузданию раскола как противника государственной власти". С особым удовольствием он подчеркнул, что "император Николай Павлович ясно понимал и прозревал всю опасность раскола и для церкви, и для государства и потому им был принят целый ряд мер внешнего и внутреннего воздействия на раскольническую среду". Однако раскол после сего "обзавелся своей самочинной иерархией" и под ее управлением "организовался уже, представляя собою враждебную церковь посреди церкви в государстве". И может статься, - запугивал Победоносцев Особое совещание, - что раскол провозгласит своего архиепископа патриархом и добьется признания его со стороны Константинопольской патриархии: "Тогда и для церкви нашей и для государства возникает такая опасность нового разряда, с которой трудно будет управиться". В виду сего Победоносцев находит необходимым, "пока еще не поздно, принять со стороны государственной власти решительные меры для устранения великого народного соблазна от возникшей и действующей обманом лживой иерархии". Фактов ни обмана, ни лживости синодский обер-прокурор, конечно, не представил, и представить не мог. Первым после него говорил министр юстиции. Он также находил "необходимым принять целый ряд систематически задуманных и твердо проведенных мер воздействия на усиливающийся раскол". Но указал в этой "борьбе" на многие препятствия. Преследование старообрядческих священнослужителей за присвоение себе иерархических наименований бесцельно, потому что строго законом не наказуемо, а отобрание подписки не именоваться этими званиями "не обставлено юридической санкцией". Для этого нужен новый закон или исключительные мероприятия по высочайшему повелению. Воспрещение "раскольническим иерархам выезжать из мест своей приписки" "не согласно с законом 3 мая 1883 г." и для такого воспрещения требуется новый "ограничительный закон". Также не согласно с законом и воспрещение старообрядческим архиереям съезжаться на их соборы, так как указанным законом дозволяется им отправлять все свои "духовные требы", а соборы - это духовная потребность. И тут "нужен новый ограничительный закон". Не противоречит закону и "ношение священнических одеяний" старообрядческими духовными лицами, ибо оно не значится "в числе публичного оказательства раскола" и запрещение его "не имеет юридической санкции". Что же касается высылки "раскольнических" архиереев из Москвы или воспрещения им пребывания в столице и вообще выезда из мест их жительств, то это "по действующему закону невозможно ни в смысле положения об охране, ни в смысле расширившего этот закон Высочайшего повеления (7 декабря 1895 г.)". И в этом деле "нужно особое Высочайшее повеление". Также и "разъяснения Сената о том, что для устройства молельни, хотя и в особом помещении, но и соединенном с жилым, не требуется разрешения администрации и потому таковое устройство не наказуемо, едва ли противореча духу и букве закона 3 мая 1883 г." Поэтому и в этом вопросе нужен "новый ограничительный закон". Министр юстиции разъяснил юридическое положение и старообрядческих Кладбищ в Москве, Рогожского и Преображенского, что они - "законносуществующие установления" и могут приобретать на свое имя всякое имущество и капиталы. Стало быть, и в этом деле требуется "издать новый закон". Словом, г. министр юстиции Н.В. Муравьев доказал, что решительно ничего старообрядцы не делают противозаконного и преступного. Они твердо стоят на незыблемой почве закона. И хотя министр в каждом пункте своих разъяснений указывал на необходимость издания новых ограничительных законов, он в заключение отметил и "необходимость во всем этом иметь в виду обоюдоострый характер репрессивных мер в вопросах религиозных верований раскольнических масс и соблюсти осторожность". Указал, что "приходится иметь в виду и начала веротерпимости, положенные в основание закона 3-го мая". Наконец, нельзя забывать и того, что "раскольники в огромном количестве верноподданные русские люди и что излишние стеснительные меры способны вызвать фанатизм, озлобление и вражду к правительству".

К высказанным Муравьевым мнениям присоединился и министр внутренних дел Сипягин. Он также находил, что "допустить в настоящее время какие-либо ограничения раскольников в правах и льготах, данным им законом 3 мая 1883 г., было бы несправедливо и едва ли осторожно, так как раскольники сжились с этими льготами".

Но представитель и управитель церкви, обер-прокурор Синода, несмотря ни на что, гнул свою гонительную линию. Он опять начал запугивать Особое совещание тем, что "австрийская лжеиерархия получила в последнее время столь широкое развитие, что на деятельность ее руководителей нельзя далее не обращать внимания": "...в течение одного года открыто несколько архиерейских кафедр и поставлены новые архиереи в Смоленске, Ярославле, Екатеринбурге, предназначен в Кронштадт и перемещен Уральский". Православные епископы "призываются к архиерейскому служению волей государя" [419] , а старообрядческие "самочинно избираются" [420] , они поэтому самозванны и обманны. Но "дисциплина церковная у них упрочивается". "Не подлежит сомнению, - делал выводы Победоносцев, - что... "раскольнические вожди стремятся организовать особую свою народную церковь" в противоположность "казенной", т.е., - поясняет синодский обер-прокурор, - с верховной правительственной властью нераздельной". Для борьбы с Белокриницкой иерархией, - заключил глава церкви, - "необходимы чрезвычайные предупредительные меры".