Чтение онлайн

После обмена мнениями Особое совещание пришло к следующему заключению:

1. Приступить министру внутренних дел к "преобразованию" старообрядческих Кладбищ в Москве - Рогожского и Преображенского.

2. Внести в Государственный Совет представление о дополнении ст. 5-й закона 3 мая 1883 г. "о раскольнических молельнях" и

3. От всех старообрядческих архиереев "отобрать подписки в том, что они обязуются не именоваться архиерейскими титулами, не совершать недозволенных им законом служений и действий, присвоенных лишь законным иерархам православной церкви, с предупреждением, что нарушение сего впредь не будет терпимо".

В таком виде журнальное постановление особого совещания было представлено на утверждение государя императора, и Николай Александрович изволил начертать на нем 22 февраля 1900 г.: "Согласен" [421] .

Вскоре же всем губернаторам из министерства внутренних дел последовали предписания немедленно разыскать старообрядческих архиереев и отобрать от них требуемые подписки. В правительстве проектировалось всех старообрядческих епископов выслать в Восточную Сибирь, где они будут лишены возможности совершать какие-либо священнодействия, и таким образом, думалось, сама собою прекратится старообрядческая иерархия. Старообрядцы своевременно узнали и о постановлении Особого совещания и о распоряжениях министерства внутренних дел. Большинство епископов успело скрыться и таким образом уклониться от требуемой подписки. Некоторые решительно отказались дать подписку, за что были высланы из мест своего служения. Так, московский архиепископ Иоанн был выслан в Тульчу, хотя он и дал подписку, но она не удовлетворила министерство. О ней, тем не менее, было суждение на старообрядческом Соборе, как о недостаточно ясной и малоэнергичной. Выслан был и Ярославский епископ Иринарх. От Паисия Саратовского дважды требовали подписку, и дважды он отказался дать таковую. Но остался не высланным по той простой причине, что он, как рапортовал о нем местный исправник, "по болезненному состоянию служб никаких не совершает". Другие епископы, как, например, Иона Смоленский, дали подписку в таком виде, что они не могут отречься от своих иерархических званий, которые получили законным порядком, в силу избрания и святительского рукоположения, потому что это означало бы отречение от таинства, от церкви, а значит, от христианства. Распоряжение правительства о высылке таких "ослушников" состоялось, но было приостановлено волею государя [422] .

Новые гонения на старообрядчество вызвали во всех старообрядческих приходах сильное движение по всей России, которое и проложило путь к свободе. Все замыслы Синода уничтожить старообрядческую иерархию потерпели еще большую неудачу, чем это было в Николаевскую эпоху, когда сам император решил уничтожить старообрядческое бегствующее священство, место которого заняла Белокриницкая иерархия с десятками епископов и тысячами священников и диаконов.

Во всех важнейших старообрядческих делах, начинаниях и предприятиях московское старообрядческое общество было всегда, с самого возникновения Рогожского Кладбища как духовного центра, на первом месте: отсюда были всякого рода сношения старообрядчества с правительством, отсюда шли ходатайства, просьбы, представления, защита и т.п.. Здесь же решен был и важнейший вопрос об учреждении епископской кафедры за границей, поднятый и проведенный на Рогожском Соборе в 30-х годах XIX столетия знаменитым Кочуевым Афонием Козьмичом. Но на сей раз знамя защиты Церкви и всего старообрядчества перешло в Нижний Новгород. В Москве, как на знаменитой Шипке, было "спокойно": там чего-то ждали и ничего не предпринимали. А между тем, гонение на церковь повсюду начало свирепствовать, и в такой момент потеря времени, по выражению Петра Великого, "смерти подобно есть". Нужно было немедленно действовать. По благословению и по внушению Уральского епископа Арсения, как раз в то время пребывавшего в Нижнем Новгороде, за дело защиты старообрядчества и добывания ему прав и свободы взялся нижегородский купец-пароходчик Дмитрий Васильевич Сироткин, достойный потомок славного Кочуева [423] . Молодой, полный энергии, смелый, настойчивый и предприимчивый, с умной головой, он взялся за это дело с сердечной преданностью, отдался ему всей душой, не жалея ни времени, ни трудов, ни средств. Помощником ему в этом трудном, сложном и, по тому времени, даже опасном деле стал москвич Михаил Иванович Бриллиантов - не из тех "именитых" купцов, которые миллионами ворочали, а из начетнической среды, из тех "торговых" старообрядцев, которые и дела торговые вели, и хозяйством занимались, и в то же время божественные книги не выпускали из рук; были поэтому и жизненными практиками, и глубокими знатоками церковных вопросов, выступали на собеседованиях с миссионерами, с докладами на Соборах, с проповедями в церкви. Немало из них было и писателей по церковным и специально старообрядческим вопросам. М.И. Бриллиантов был талантливым собеседником и не менее талантливым писателем. Он создал в Москве старообрядческое Братство имени Честнаго и Животворящего Креста Господня и более 40 лет стоял во главе как руководитель и вдохновитель его. Такой деятель был ценным и незаменимым помощником у Д.В. Сироткина по взятому на себя подвигу защиты старообрядчества перед правительством.

Прежде всего эта двоица во главе с епископом Арсением решила созвать старообрядческий съезд из наиболее видных представителей: столь важное дело должно быть решено и предпринято с общего совета и общими усилиями. Соборное, или хоровое начало старообрядцами всегда клалось в основу всякой церковно-общественной деятельности. Съезд состоялся 14 сентября 1900 г. в Москве. Был он немногочислен по своему составу, но вошел в историю старообрядчества как Первый Всероссийский Съезд старообрядцев Белокриницкой иерархии. На съезде было решено: немедленно же обратиться к государю с всеподданнейшим прошением от имени всего старообрядчества, пояснив в нем истинное положение старообрядцев в стране, воздвигнутые против них гонения, старообрядческие церковные и религиозные нужды и потребности и т.п. Старообрядцы верно полагали, что государь не знает действительной правды о старообрядцах, что его ближайшее окружение наговаривает ему на них. Это ясно было прежде всего из всеподданнейших отчетов синодского обер-прокурора Победоносцева, всегда преувеличенных и лживых, который не стеснялся явно клеветать на старообрядцев, представляя их, как мы видели и из Особого совещания, опасными врагами своего родного отечества. Нужно было принять все меры, чтобы таковое прошение дошло до государя и было им выслушано или прочитано. Но от кого подать прошение: кто именно будет уполномочен и кто уполномочит? Старообрядческие общества не признавались правительством за таковые: они не имели юридического лица, были бесправными единицами. Решено было поэтому собрать под прошением как можно больше подписей рядовых старообрядцев по приходам - и в самый краткий срок. Это дело тоже было опасным, так как коллективные прошения были воспрещены и, кроме того, трудно было сохранить в секрете затеянное дело, которому могли помешать враги, если объявлять его по всем старообрядческим приходам. Но исторически веками сложившаяся в старообрядчестве осторожность и умение хранить тайны дали возможность в самый краткий срок, под покровом чрезвычайной секретности, собрать по приходам среди верных членов Церкви 49753 подписи. Это было своего рода чудесным и небывалым в истории подвигом. Подписавшиеся уполномочивали трех лиц: Д.В. Сироткина, М.И. Бриллиантова и Д.А. Вышегородцева (попечителя Громовского старообрядческого общества в Петрограде) подать прошение государю. 15 декабря того же, 1900 г., оно было вручено в личной аудиенции великому князю Михаилу Александровичу (родному брату царя) для передачи императору. Таким образом, минуя правительственные пути, прошение было доставлено государю в собственные его руки.

Прошение было краткое, но яркое, вполне прояснявшее положение старообрядцев и их лишь некоторые нужды и желания. Прежде всего, они говорили, что они "исконно русские люди, преданные государю и отечеству, свято чтущие древние христианские святыни, обычаи и обряды, принятые от православной греческой церкви св. благоверным и равноапостольным князем Владимиром". "Приемлют церковные таинства и богослужение, совершаемое по старопечатным книгам и чиноположению, существовавшим в Древней Руси", имеют иерархию от не изверженного и не запрещенного греческой церковью митрополита Амвросия. Исполняют все гражданские обязанности, отбывают воинскую повинность. Храбрые же казаки Дона, Кавказа, Урала и восточных окраин Сибири служат государям поголовно и за свою верную службу удостоены составлять конвой царский. Ясно, что такие верные сыны России не могут быть причислены к врагам отечества и "недостойны они тяжкого осуждения и притеснений, какие выпали на их долю в течение двух с половиной столетий вследствие установившегося предубежденного на них взгляда". Далее говорится, что Александр III законом 3 мая 1883 г. "указал те границы, в пределах которых старообрядцы должны устроять свою религиозно-нравственную жизнь". Кратко передается содержание закона и тут же замечается, что этим законом "старообрядцам не представлено тех религиозных прав, какими пользуются" в России все другие исповедания, им "дарована лишь условная свобода, полная ограничений". Но в действительной, обыденной жизни старообрядцы далеко не пользуются и этими "ограниченными правами". Молитвенные здания у них отнимаются, запечатываются и закрываются; церковная утварь, священные облачения, святые иконы отбираются; от духовных пастырей требуются подписки - отказаться от священного звания и совершения служб, законом 1883 г. дозволенных, и всякое доброе дело старообрядцев "истолковывается превратно в худую сторону". "История подобные мероприятия подвергла уже осуждению!" - смело провозглашают просители и заканчивают свое всеподданнейшее прошение следующей мольбой: "Всемилостивейший государь! Как особенного благодеяния и милости просим мы о сохранении за нами, старообрядцами, законных прав, дарованных Твоим незабвенным родителем и ограждения от несправедливых их нарушений".

Слишком скромны были желания старообрядцев. Собственно, ни о каких правах и льготах они не просили, таковых и не было в упомянутом законе Александра III. Умоляли лишь об одном: дайте нам возможность молиться Богу в своем родном отечестве и не преследуйте наших духовных пастырей - и считали такое положение, как "особенное благодеяние". Воистину, "горькая их была доля", как они и выразились в самых последних словах своего прошения. А между тем, сколько было в то время нужд в старообрядчестве, самых тяжких, вопиющих, неотложных, катастрофических!

Прежде всего, не были признаны самые общества старообрядческие как церковные юридические единицы, а их по всей России были тысячи. Можно себе представить, какое же колоссальное церковно-общественное имущество не было закреплено за приходами, т.е. старообрядческими церковными общинами, и числилось за частными лицами и только по доброй их воле, на их честности и совести держалось. Проф. Субботин, в видах запугивания своей церкви и правительства ростом "раскола" в самой первопрестольной столице, главным образом, ростом Белокриницкой иерархии, как-то перечислил по именам как самих священников московских, так и те моленные, в которых они служат: священник Епифаний при моленной Каринкина, священник Иоаникий при моленной Колычева, о. Захарий при моленной Латрыгина, Авив при моленной Баулина, Михаил - Мусорина, Иоанн - Лапшина, Варфоломей - Шебаева, о. Алексей - при моленной умершей Дарий Морозовой, теперь принадлежащей Ныркову [424] и т.д. [425] Это значит, что все старообрядческие молитвенные дома, принадлежащие обществам-приходам, созданные на их средства, записаны на частных лиц. То же и по всем городам и селениям всей России, где живут старообрядцы. И все внутреннее убранство церкви: святые иконы, иногда ценности невыразимой, книги, облачения, вся утварь церковная - все-все числилось принадлежащим этим частным лицам, на которых и дома молитвенные записаны. Все это достояние по смерти юридического его хозяина переходило по документам к наследникам, бывали случаи, даже не старообрядцам и хуже того - к евреям. Сколько было в таких случаях и по многим другим поводам судебных и наследственных тяжб, волокит и гибели ценного, иногда миллионного имущества, причем священного и святого имущества, отчего были нравственные страдания и муки религиозной совести. При таком бесправном состоянии старообрядческих церковных обществ не было возможности создавать при них благотворительные и просветительные учреждения: ни богаделен, ни каких-либо приютов, вроде сиротских убежищ или вдовьих домов, ни школ - ничего. Никакие капиталы нельзя было завещать обществу, так как последнее законом не признано, для государственных учреждений оно просто не существует. Всякое благотворительное и просветительное дело, в котором так нуждалась Россия, было в корне парализовано. Умирали большие капиталисты и усердники, именитые миллионеры, иногда бездетные, и не имели возможности завещать свое огромное имущество на добрые и святые дела в приходах. Бывали случаи, что капиталы гибли бесцельно или попадали в руки мотовщиков, становясь гибелью для них самих.

Бесправно было и семейное положение старообрядцев. Мы видели, что только сенатским решением бывали признаны законными старообрядческие браки, а государственного закона, признающего их, даже не существовало, кроме закона 1874 г., которым не было возможности никак воспользоваться. Приходилось узаконивать браки судебным порядком, что было связано с длинной волокитой и с большими расходами. А самое трагичное в этом деле - положение незаписных старообрядцев, у которых и отцы, и прадеды были старообрядцами, и сами они родились и крестились в старообрядчестве, но числились по документам "православными": их нельзя было ни венчать по старообрядческому чиноположению, ни погребать, ни даже крестить, ибо за все это грозила кара как "требоотправителям", так и самим освященным старообрядческими таинствами, кроме, конечно, покойников, с которых "взятки-гладки", но и тех нередко таскали по мытарствам и даже выкапывали из могил для отпевания нового погребения по никонианскому или единоверческому чиноположению [426] . Еще больше было наследственных и имущественных всякого рода недоразумений и даже разорений из-за этого бесправного семейного положения.

Тягостным само по себе было и положение старообрядческих священнослужителей вследствие непризнания за ними священного достоинства, которое отягчалось еще тем, что они должны были нести все мирские повинности, включая военные, ибо в годы военных событий тех из них, кто состоял в запасе, призывали под ружье: вчера они приносили на алтаре бескровную жертву Христову, а сегодня по военной команде должны проливать кровь, убивая неприятеля. Приходилось всячески уклоняться от такой повинности, а это ставилось в вину всему старообрядчеству: дескать, не хотят эти лица служить царю и отечеству.

Просветительская нужда в старообрядчестве была вопиющей, а о ней старообрядцы не посмели даже одним словом обмолвиться в своем вышеприведенном всеподданнейшем прошении. Почти в каждом старообрядческом приходе существовали школы, в которых учились дети лишь церковному чтению, но все они (школы) были неразрешенными и содержались или втихомолку или под покровом разного рода взяток и платежей по ближайшему начальству. Но в последние годы, когда свирепствовала победоносцевщина, школы эти преследовались с неумолимой настойчивостью: их закрывали, учителей - стариков и старушек - привлекали к суду, книги отбирались и дети оставались безграмотными: старообрядчеству угрожала скудость в церковных чтецах. Отдавать своих детей в казенные школы старообрядцы опасались, ибо там, помимо того, что над ними издевались как над старообрядческими детьми, особенно на уроках по Закону Божию, тогдашняя школа нравственно калечила по своему общему содержанию и направлению вообще всех учеников. Это теперь признается всеми знатоками школьного дела в России. Да и не во все учебные заведения допускались старообрядцы. В Москве, например, существовал Педагогический институт имени Шелапутина, миллионера-старообрядца, который на свой капитал создал и обеспечил этот институт. И вот в него старообрядцы не допускались, потому что в его Уставе, Высочайше утвержденном, говорилось, что в него могут быть приняты лишь православные. Тем более старообрядцам не разрешалось, быть преподавателями в существующих государственных городских и общественных школах, какого бы типа они ни были. Не принимались старообрядцы и ни на какие должности государственные и общественные, особенно военные - по закону 1883 г., о котором старообрядцы просили, как об "особом благодеянии". Допускались они лишь до должности сельских старост и то с утверждения министра внутренних дел, а на военной службе они не могли быть, по тогдашнему бесправию, даже унтер-офицерами.