Чтение онлайн

Совершенно разумная концепция Рузвельта звучит по современным меркам прямо-таки радикально, что, вероятно, объясняет, почему современные демократы не используют ее в качестве контраргумента узкому пониманию предпринимательства, которое отстаивает Буш. Видение Рузвельта связано с развитием гуманистической мысли. Например, Карл Маркс также придерживался довольно радикальных взглядов о том, что пустой желудок не приведет к свободе. «Свобода начинается там,— писал он,— где кончается труд, основанный на необходимости и примитивных побуждениях». Другими словами, свобода, по его мнению, «лежит за пределами сферы материального производства». Он хорошо понимал, что мы никогда не сможем освободиться от процесса обмена с природой или социальных отношений друг с другом, но можем, по крайней мере, стремиться к созданию социального порядка, при котором возможно свободное познание индивидуального и коллективного потенциала [256] . В соответствии с Марксовыми представлениями о свободе, а также со взглядами Адама Смита, выраженными в его Theory on Moral Sentiments, неолиберализация наверняка оценивалась бы как сокрушительный провал. Для тех, кто оказался за пределами рыночной системы — огромная группа людей без социальной защиты и поддержки общественных структур,— неолиберализация вряд ли принесет что-либо, кроме бедности, голода, болезней и отчаяния. Их единственная надежда — любой ценой вернуться в систему рынка, либо в качестве мелких производителей каких-либо товаров, торговцев (предметами или трудом), мелких хищников, готовых попрошайничать, красть или насильственным путем получать объедки с богатого стола, либо как участники в нелегальной торговле наркотиками, оружием, женщинами или в любых других нелегальных операциях, на которые есть спрос. Так работает мальтузианская система мира, где жертвы признаются виновными в собственной трагедии. Аналогичный подход проповедуется Робертом Капланом в эссе о «грядущей анархии» [257] . Каплану не приходит в голову, что неолиберализация и обогащение за счет лишения прав собственности связаны с теми условиями жизни, о которых он пишет. Невероятное число выступлений против МВФ, не говоря уже о криминальной волне, прокатившейся по Нью-Йорку, Мехико, Йоханнесбургу, Буэнос-Айресу и многим другим крупным городам в процессе структурных преобразований и неолиберальных реформ, должно было его насторожить [258] . На другой стороне шкалы благосостояния — те, кто надежно утвердился в системе рыночной логики, не видит возможностей для развития кроме как в области, которую принято называть «творческим» свободным временем, путешествиями и зрелищами. Граждане вынуждены существовать в качестве неотъемлемой части рынка и процесса накопления, а не как свободные существа. И область распространения свобод сужается перед лицом ужасной логики и непродуктивной гонки рыночных процессов.

Именно в этом контексте мы можем лучше всего понять возникновение разнообразных оппозиционных культур, которые действуют изнутри рыночной системы и вне ее. Они явно или неявно отрицают рыночную этику и инструменты, которые навязывает неолиберализм. В США, например, набирает силу движение в защиту окружающей среды, выступающее за поиск альтернативных способов объединения политических и экологических проектов. Заметным становится анархистское движение молодежи, одно крыло которого — «примитивисты» — верит, что единственной надеждой для человечества является возврат к той стадии собирательства и охоты, которая предшествовала современной цивилизации и, по сути,— начало всей человеческой истории заново. Другие, под влиянием движений типа Crime Think и работ таких авторов, как Деррик Йенсен (Derrick Jensen), стремятся освободиться от любых следов участия в капиталистической рыночной системе [259] . Некоторые ищут способы установления взаимной поддержки путем, например, образования местных экономических торговых систем (LETS), с собственными «местными деньгами» даже в самом центре неолиберального капитализма. Процветают и религиозные разновидности подобных сообществ — от США до Бразилии и сельских районов Китая религиозные секты формируются с невероятной скоростью [260] . Многие существующие религии, христианские протестанты, мусульмане-ваххабиты, некоторые буддисты и конфуцианцы все активнее поддерживают антирыночную и особенно антинеолиберальную позицию. Существуют еще общественные движения, которые борются против отдельных аспектов неолиберализма, особенно против накопления путем лишения права собственности, противостоят хищническому неолиберализму (революционное движение Батисты в Мексике) или ищут доступа к ресурсам, которых лишились (выступлениялишившихся земли крестьян в Бразилии или рабочих, захватывающих фабрики в Аргентине). Коалиции левых и центристов, открыто критикующие неолиберализм, берут политическую власть в свои руки и готовы расширить свое влияние в Латинской Америке. Неожиданный успех Партии Конгресса, вернувшейся к власти в Индии в качестве представителя левых взглядов, является еще одним тому примером. Очевидно активное стремление найти альтернативу неолиберализации [261] .

Признаки неудовлетворенности существуют и внутри правящих политических кругов, они связаны с сомнениями в разумности неолиберальных предложений и инструментов. Некоторые из тех, кто раньше был энтузиастом неолиберализма (экономисты Джеффри Сакс, Джозеф Стиглиц, Пол Кругман) и активными участниками рынка (Джордж Сорос), встали на позиции его критики. Они даже предлагают своего рода возврат к кейнсианству как к более «институциональному» подходу к решению глобальных проблем — начиная с усовершенствования структур мирового управления и заканчивая более пристальным контролем над финансовыми спекуляциями [262] . В последние годы стали появляться не просто общие призывы, но и конкретные предложения в области реформ глобального управления [263] . Возрождается академический и институциональный интерес к этике космополитизма («ущерб одному — это ущерб всем») как основе глобального управления. Следует признать, что при всей неоднозначности упрощенного универсализма в этом есть определенный смысл [264] . Именно этими соображениями руководствуются главы государств в ходе многосторонних встреч, например саммита Тысячелетия в 2000 году, когда представители 189 государств подписали ханжеские декларации о совместной готовности в ближайшее время уничтожить-бедность, неграмотность и болезни. Но намерение бороться с неграмотностью ничего не стоит в условиях серьезного и продолжительного сокращения почти во всех неолиберальных странах доли национального продукта, направляемой в сферу общественного образования.

Подобные цели нельзя реализовать без фундаментального изменения соотношения сил, лежащего в основе неолиберализма и ставшего возможным во многом благодаря неолиберализму. Это предполагает не только возобновление государственных расходов на социальные программы, но и ограничение власти финансового капитала. Кейнс с презрением относился к «держателям купонов», которые ведут паразитический образ жизни за счет дивидендов и процентов, и призывал к так называемой «эвтаназии рантье» как к необходимому условию не только для достижения хотя бы минимальной экономической справедливости, но и предотвращения систематических кризисов, свойственных капитализму. Преимущества кейнсианского компромисса и «встроенного либерализма», возникшего после 1945 года, заключались в том, что такая система позволила сделать некоторые шаги к реализации поставленных целей. Наступление неолиберализма, напротив, сделала рантье центральной фигурой, сократило налоги для богатейших граждан, сделало дивиденды «спекулятивные прибыли более выгодными, чем заработная плата. Оно способствовало появлению многочисленных финансовых кризисов, которые хотя и были ограничены географически, но наносили разрушительный удар по уровню занятости и уровню жизни во многих странах. Единственный способ реализовать благочестивые цели — выступить против власти финансовых институтов и отменить сложившиеся классовые привилегии. Пока не видно никаких признаков того, что обладающие властью готовы двигаться в этом направлении.

Что касается возврата к кейнсианству, то администрация Буша, как я указывал ранее, побила все рекорды: она готова санкционировать неограниченный рост дефицита федерального бюджета. В противоположность традиционным кейнсианским рецептам, перераспределение в этом случае происходит в пользу крупных корпораций, их состоятельных руководителей и финансовых юридических советников за счет более бедных граждан, среднего класса и даже рядовых акционеров (включая и пенсионные фонды), не говоря уже о будущих поколениях. Нет ничего удивительного в том, что кейнсианство оказывается выхолощенным и перевернутым с ног на голову. Как я уже объяснял, существует масса свидетельств тому, что неолиберальная теория и риторика (особенно политическая риторика, касающаяся свобод и независимости) играли роль прикрытия для действий, касающихся исключительно поддержания, реконструкции, восстановления власти элиты. Для того чтобы исследовать альтернативы, нужно выйти за пределы системы мироустройства, сформированной этой классовой властью и рыночной этикой, сохраняя при этом связь с существующей реальностью. А реальность указывает на возможность глобального кризиса внутри самого неолиберализма.

Внутренние политические и экономические противоречия неолиберализации можно оценить только в условиях финансового кризиса. До сих пор эти кризисы наносили локальный ущерб, но в целом оставались управляемыми. Управляемость зависит, разумеется, от степени отклонения от неолиберальной теории. Сам факт того, что два основных локомотива глобальной экономики — США и Китай — финансируются исключительно за счет дефицита, есть недвусмысленный признак того, что с неолиберализмом не все в порядке. А может быть, это вообще свидетельствует о том, что неолиберализм исчерпал себя как жизнеспособная теория, позволяющая обеспечить будущее накопление капитала. Это не мешает продолжать использовать неолиберализм для восстановления власти элиты. Но когда неравенство доходов и благосостояния достигает определенного рубежа — как в настоящее время,— близкого к тому, что происходило накануне краха 1929 года, то экономический дисбаланс становится хроническим и может приводить к структурным кризисам. К сожалению, подобные режимы накопления редко исчезают мирно. «Встроенный либерализм» возник на пепелище Второй мировой войны и Великой депрессии. Неолиберализация зародилась в середине кризиса накопления 1970-х годов, возникнув из исчерпавшего себя «встроенного либерализма», и, развиваясь достаточно агрессивно, подтвердила наблюдение Карла Маркса о том, что насилие есть неизменная повивальная бабка истории. В США набирает силу авторитаризм неоконсерваторов. Насильственное вторжение в Ирак и сокращение свобод внутри страны сигнализирует о том, что часть американской элиты вновь стремится изменить мировой и внутренний порядок в собственных целях. Нам же следует очень внимательно обдумать, как может развиваться кризис неолиберального режима и насколько он вероятен.

Финансовые кризисы, которые так часто предшествовали хищническому разграблению экономики отдельных государств агрессивными финансовыми силами, как правило, характеризуются хроническим экономическим дисбалансом. Типичные признаки — растущий и неконтролируемый дефицит внутреннего бюджета, платежный кризис, стремительное обесценение валюты, колебания оценки внутренних активов (например, на рынках недвижимости и финансов), рост инфляции и безработицы при падении зарплат, вывод капитала. Из этих семи основных индикаторов в США сейчас достаточно серьезно заметны первые три, и в отношении четвертого уже существуют серьезные беспокойства. Происходящее восстановление экономики без создания новых рабочих мест и роста зарплат свидетельствует о наличии проблем с шестым индикатором кризиса. Такая комбинация индикаторов в любой другой стране, скорее всего, привела бы к вмешательству МВФ (и экономисты МВФ, как и бывший и нынешний глава Федерального резерва Волкер и Гринспен, открыто жалуются на то, что экономический дисбаланс в США угрожает мировой стабильности) [265] . Но так как США имеют большинство мест в МВФ, то для страны это не может иметь никаких последствий, кроме того, что США должны бы навести у себя порядок, что маловероятно. Основные вопросы таковы: станут ли глобальные рынки дисциплинирующим фактором (как это должно происходить в соответствии с неолиберальной теорией), и если да, то каким образом и к чему это приведет?

 Невозможно представить, что США могут оказаться в положении Аргентины в 2001 году – но это все же не так уж невероятно. Последствия, однако, были бы катастрофическими не только для самой страны, но и для всего мирового капитализма. Так как почти все, кто относится к капиталистическому классу и его управляющим, прекрасно знают об этом, то все остальные сейчас готовы (хотя иногда и неохотно) поддерживать экономику США предоставляя займы и поддерживая ее расточительство' Однако приток частного капитала в США значительно уменьшился (за исключением случаев, когда активы приобретаются по сравнительно невысоким ценам в силу падения курса доллара), и именно центральные банки некоторых стран – особенно Японии и Китая – владеют сейчас большей частью того, что называют America Inc Для них прекратить поддерживать США означало бы разрушить собственную экономику, так как США остаются для этих стран основным экспортным рынком. Но развитие системы все же имеет пределы. Уже около одной третьей фондовых активов Уолл-стрит и около половины государственных казначейские облигаций США находятся в руках иностранцев, и размер дивидендов и процентов, попадающих к иностранным владельцам, примерно равен сумме которую американские корпорации и финансовые компании получают от операций за рубежом (рис. 7.1) Это соотношение будет ухудшаться для США при сохранении практики внешних заимствований. Сейчас США заимствуют на внешнем рынке около 2 млрд долл. в день. Более того если процентные ставки в США вырастут (а это должно в какой-то момент случиться), то становится вероятным сценарий, разыгранный в Мексике после повышения процентных ставок по инициативе Волкера в 1979 году. США скоро будут платить по внешним займам больше чем получают от зарубежных операций". Такой вывод средств из экономики вряд ли получит одобрение внутри страны Может прекратиться рост потребления, финансируемого за счет займов и ставшего основой социального спокойствия в стране после 1945 года.

Кажется, что этот дисбаланс вовсе не беспокоит администрацию Буша. Такое впечатление создается из-за заявлений о том, что существующий дефицит, если он станет проблемой, можно легко погасить, стимулируя спрос на товары, произведенные в США (как будто бы они существуют, и достаточно дешевые, и как будто товары, номинально происходящие из США, не содержат серьезной доли импортных компонентов). Если бы это произошло, Wal-Mart оказался бы не у дел. Буш говорит, что с бюджетным дефицитом можно легко справиться и без повышения налогов, а путем урезания бюджетных программ (как будто еще остались бюджетные расходы, которые можно серьезно сократить). Замечание вице-президента Д. Чейни о том, что «Рейган учил нас, что бюджетный дефицит не имеет большого значения», вызывает опасения, так как Рейган также говорил, что повышение дефицита есть способ сокращения общественных расходов и что в разгар финансового кризиса может происходить снижение уровня жизни массы населения при одновременном обеспечении роста благосостояния богатейших граждан. Можно задать общий вопрос: «Кто извлекает выгоду из многочисленных финансовых кризисов, прокатившихся по многим странам волной девальваций, инфляции, оттока капитала и структурных преобразований с конца 1970-х?» Получает объяснение низкая активность администрации США в плане предотвращения финансового кризиса, несмотря на все тревожные сигналы. В разгар финансового кризиса правящая элита может надеяться получить еще больше власти.

Вероятно, экономика США может справиться с текущим дисбалансом (как это произошло после 1945 года) и перерасти собственные проблемы. Есть некоторые слабые признаки того, что страна движется в этом направлении. Однако текущая политика основывается преимущественно на принципе Микаубера: обязательно должно случиться что-то хорошее. Лидерам многих американских корпораций удавалось жить в иллюзорном мире до тех пор, пока не начали рушиться, казалось бы, непоколебимые компании типа Enron. Такое будущее может ожидать и America Inc., и не имеющие ничего общего с реальностью заявления нынешнего руководства должны обеспокоить всех, кому небезразличны интересы страны. Возможно также, что американская правящая элита считает, что сможет выжить в глобальном финансовом кризисе и даже использовать его с целью увеличения влияния внутри страны. Такой расчет может оказаться фатальной ошибкой. В результате ускорится переход господства к какой-то региональной экономике (вероятнее всего, азиатской), в то время как способность нынешней правящей элиты доминировать внутри страны и на мировом уровне сократится.

Наиболее актуален вопрос в отношении того, какого рода кризисы могут наилучшим образом соответствовать интересам США в решении внутренних проблем, ведь в этом смысле политические методы действительно могут обеспечить возможность выбора. Оценивая варианты, важно вспомнить, что США не имели иммунитета от финансовых сложностей в течение последних двадцати лет. Падение фондового рынка в 1987 году понизило стоимость активов почти на треть. В разгар кризиса, последовавшего за взрывом пузыря «новой экономики» в конце 1990-х, было потеряно более 8 млрд долл. в бумажных активах, прежде чем началось восстановление. Коллапс банковской системы и кризис системы сбережений и займов в 1987-м потребовал около 200 млрд долл. для восстановления, и в тот год дела пошли так плохо, что Уильям Айзек, председатель Федеральной корпорации страхования депозитов, предупредил, что «США близки к национализации банковской системы». Громкие банкротства Long Term Capital Management, Orange County и других компаний, прогоревших на спекулятивных операциях, и последовавшее за этим крушение нескольких крупных компаний в 2001—2002 годах в результате невероятных злоупотреблений в области бухгалтерской отчетности не просто дорого обошлись обществу, но показали, насколько уязвимой и неустойчивой оказалась неолиберальная финансовая система. Ее уязвимость, разумеется, не ограничивается только США. Большая часть стран, включая и Китай, сталкиваются с нестабильностью и неопределенностью в финансовой сфере. Долги развивающихся стран выросли «с 580 млрд долл. в 1980 году до 2,4 трлн долл. в 2002-м, и большая их часть никогда не будет выплачена. В 2002 году чистые расходы по обслуживанию этого долга составили 340 млрд долл., при том, что на помощь развивающимся странам было истрачено только 37 млрд долл.» [267] . В некоторых случаях расходы по обслуживанию долга превышают выручки от зарубежных операций. Становится понятно, почему некоторые страны, например Аргентина, имеют серьезные претензии к своим кредиторам.