Чтение онлайн

Так или иначе, что случилось с Пакеттом и Джойсом? Добрались ли они до исправной рации? Где они сейчас?

Лори беспокоилась о них.

В очередной раз дочитав дневник до конца, она закрыла его, положила на колени и провела ногтями свободной руки по голове — «жест размышления», как однажды выразился учитель английского в старшей школе. Затем Лори пошла в кладовку и начала собирать еду, которую намеревалась взять с собой в путешествие.

Пакетт и Джойс правы. Если есть шанс связаться при помощи рации с кем-нибудь — с кем угодно, — нельзя упускать возможность.

Не важно, что шансы невелики. Лучше так, чем полное их отсутствие, — а именно это ее и ждет, если она останется на станции.

Опять же если она поедет на гнездовье, то, возможно, найдет Пакетта и Джойса.

Лори так и не разгрузила снегоход, поэтому оставалось взять только еду, одежду и кое-какие мелочи — аспирин, туалетную бумагу и запасную антенну для передатчика. Она убрала дневник Джойса в сумку, сунув его между стопкой теплых кальсон и запасными носками и заложив газетной статьей, найденной возле компьютера, — той самой, где шла речь о распространении вируса по Северной Америке. «Чума! Смертельный вирус опустошает Мексику. Десятки миллионов заболевших „мигалкой“». Лори потащила узел к двери, не забыв пакетик с мылом и зубной пастой и ящик с замороженными продуктами.

Снаружи царил мрак — ни проблеска солнца, — поэтому не было смысла ждать утра, чтобы отправиться в путь. Утро наступило бы разве что через месяц. В столь долгой ночи рассвет казался иллюзией — как Атлантида, Небесный Иерусалим и Эдемский сад. Грезы курильщика, подумала Лори. Воздушные замки.

Звезды почти не двигались. В небе висел бриллиантовый клинышек луны, выглядывавший из-за толстого слоя облаков. Лори убрала вещи в багажный отсек снегохода, закрыла замок и в последний раз обошла здание. Один из прожекторов, стоявший прямо над могилами, ярко освещал двадцать холмиков, которые отбрасывали на стену дома короткие черные тени, похожие на лужи нефти. Ветер поменялся, и Лори услышала скрип и скрежет морского льда. Она вернулась во двор и завела мотор.

Она боялась, что топливо может замерзнуть на морозе и разорвать мотор, но волноваться было нечего. Мотор завелся со сдавленным гулом, который медленно начал нарастать. Сначала вспыхнули фары, потом приподнялись полозья и загорелся экран навигатора — то есть как минимум одно полярное реле еще работало.

Зато остальная система, видимо, отказала, или в ней возникли огромные прорехи. Монитор показывал, что Лори находится к югу от экватора. То есть где-то в Кении.

Она протяжно вздохнула, закрыла глаза и опустила голову на руль, пытаясь понять, смеяться ей или плакать.

Скольких может помнить один человек? Тысячу? Да, если он наделен на редкость дырявой памятью. Значит, десять тысяч? Сто? Миллион? Разумеется, если всю жизнь прожить в маленькой деревне, высоко в Гималаях, число будет явно меньше, но Майкл Пакетт не принимал в расчет гималайских крестьян, монахов и детей, которые умерли, прежде чем научились как следует ходить. Он думал о себе, о собственной жизни и, продолжая ассоциацию, о Лори. Именно она в конце концов была связующим элементом, основным звеном и так далее. После всех разговоров, которые он слышал в городе, в этом не приходилось сомневаться.

Пакетт потратил почти целую неделю, пытаясь подвести основательный итог своей почти сорокатрехлетней жизни. Сначала он считал мысленно, перебирая огромное количество людей в уме, когда слушал музыку или лежал вечером в постели. Но потом, осознав, насколько сложной оказалась задача, он достал карандаш и листок бумаги и взялся за дело всерьез.

Пакетт начал с собственной семьи. Мать, отец, две сестры и старший брат, который погиб в возрасте одиннадцати лет, — он сломал шею, свалившись на велосипеде в сухое русло ручья. Плюс другие родственники — два комплекта дедушек и бабушек, дядюшки и тетушки, двоюродные и троюродные братья и сестры, их мужья и жены (первые и вторые), дети от разных браков и так далее. Потом Пакетт посчитал друзей по детскому саду и по школе, учителей, одноклассников и учителей своих сестер, прибавив знакомых по колледжу, которых они привозили погостить на праздники. Затем настала очередь соседей. Были и люди, которых он знал по работе, начиная с закусочной, где он некогда задвигал в духовку противни с пиццей, и заканчивая шестнадцатью годами, проведенными в «Кока-коле». Были знакомые по церковному приходу, хотя, что касается религии, никто бы не назвал Пакетта по-настоящему верующим. Он праздновал Рождество и Пасху, ну и прочие дни, когда положено отрывать задницу от дивана. А еще были тысячи случайных лиц, которые врывались в его память, — люди, которые не вписывались ни в какую определенную категорию, но тем не менее они присутствовали там совсем как желуди, которые валялись в траве всякий раз, когда он стриг газон. Были друзья друзей, а иногда даже в третьей степени. Пакетт добавил в список своих подружек (числом семнадцать) и их родных, и свою первую жену и ее семью, и вторую жену и ее семью, и, конечно, сына, с его одноклассниками, футбольной командой и уличными приятелями, ну и так далее. Были люди, с которыми он познакомился на матчах, на званых ужинах, на вечеринках, на свадьбах за много лет. И те, кого он мог бы назвать друзьями по работе, в противоположность сугубо профессиональным, деловым связям, хотя теперь, размышляя об этом, Пакетт решил, что нужно и их принять в расчет. Он подумал о многочисленных служащих и продавцах, которых знал в лицо, а иногда даже по имени, — о людях, которые работали в магазинах, аптеках, ремонтных мастерских, гаражах, супермаркетах, ресторанах и кино, которые он раньше посещал.

Каждый раз, полагая, что со списком покончено, Пакетт обнаруживал все новые и новые группы знакомых — приятели по бойскаутскому отряду и спортзалу, двадцать с лишним лиц, которые он запомнил, когда единственный раз отправился на злополучную встречу анонимных алкоголиков… Он пошел на кухню, чтобы вымыть тарелку, и вспомнил сантехника, который в течение последних десяти лет чинил ему вентиль, и бесконечную череду помощников, которых тот нанимал, и его сына, которого пришлось взять с собой на вызов в тот день, когда закрылись школы, — мальчишка сунул колоду карт в тостер и чуть не спалил кухню. Все, что Пакетт видел и слышал, все, к чему прикасался, казалось, напоминало о новых и новых людях, которых он по какой-то причине забыл внести в список. Женщина, которую он однажды встретил в библиотеке и отчего-то так и не забыл. Зубной врач с ассистентом. Парни, с которыми он играл в бильярд, когда учился в колледже. В конце концов перелистав записи, Пакетт понял, что не удосужился записать родственников, обретенных через сестер, — их мужей, свекров и свекровей, племянников и племянниц и так далее, и так далее, длиннющая череда людей, которые тем или иным образом соединялись с теми, кого он знал, за исключением разве что его брата — оборванная нить без всяких связок.

Подведя итог, Пакетт обнаружил, что общее число перевалило за сорок две тысячи, но в течение следующих нескольких дней он продолжал вспоминать небольшие группы знакомых — откуда они все брались? Пришлось признать, что общее число приближается к пятидесяти тысячам, а то и к семидесяти.

— Поверить не могу, что их так много, — заметил Джойс, когда Пакетт показал ему список. — Ты, наверное, воображаешь, что помнишь людей, которых на самом деле не помнишь.

— А по-моему, это еще далеко не полное число.

— Сомневаюсь. — Джойс небрежно помахал растопыренными пальцами — чуть заметно. Он всегда так делал, когда хотел свести Пакетта с ума. — Трудно сказать, что ты когда-либо себя недооценивал…

Пакетт пожалел, что не похоронил его, когда была такая возможность.

Джойс умер от «мигалки» всего через несколько часов после начала пути. Он сидел сгорбившись, и Пакетт думал, что он спит, а потом снегоход свернул, и Джойс завалился на бок, ударившись щекой о стекло. Пакетт немедленно понял, что случилось. Он выключил мотор и пощупал шею Джойса, ища пульс. Тело еще не остыло, но всякое движение внутри прекратилось, будь то циркуляция крови или воздуха. Даже мускулы утратили напряжение. За последние две недели это была седьмая смерть, которую видел Пакетт. Он уже привык к симптомам.

Он подумал, что нужно испробовать старый трюк с зеркальцем, который столько раз срабатывал в кино. Но опять же, решил Пакетт, вряд ли в этом есть нужда, когда человек столь недвусмысленно мертв.

Они с Джойсом так и не разобрались, друзья они или противники. А может быть, соперничество и дружба так замысловато переплелись в их отношениях, что стали неразделимы. Они выражали обоюдную доброжелательность именно в спорах и перебранках, и оба получали искреннее удовольствие, притворяясь, что недолюбливают друг друга гораздо больше, чем кажется. Такова была игра. Если бы Пакетт признал, что расстроен смертью Джойса, он бы грубо нарушил правила.

По правде говоря, он расстроился не так сильно, как опасался. В конце концов в глубине души Пакетт давно знал, что так и будет. Оставалось лишь гадать, сколько времени пройдет, прежде чем смерть настигнет и его.

Он потратил бы остаток дня и изрядный кусок следующего, чтобы вырубить во льду подобающую могилу для Джойса. Гораздо важнее было преодолеть еще некоторое расстояние, прежде чем весь свет угаснет за горизонтом, поэтому Пакетт решил похоронить друга, когда доберется до второго передатчика, по ту сторону залива. Он завел снегоход и вновь поехал, следуя указаниям компаса. Впрочем, прошло немного времени, и он сам почувствовал жар и начал плохо сознавать, где находится. Он понял, что заразился. Кожа как будто отставала от тела, Пакетт чувствовал себя звездой, источающей последние жалкие остатки газа. Глаза слезились, зрение постепенно утрачивало ясность. Последнее, что он помнил, — как проснулся через какое-то неопределенное время и увидел в ветровом стекле медленно растущую огромную стену льда и черного камня. Потом он снова заснул, и ему приснилось колесо из золотого и серебряного света, а когда Пакетт попытался коснуться его, спицы сложились и слились в огромную колонну толщиной и высотой с секвойю. Лишь огромным усилием воли и воображения Пакетту удалось превратить этот столб в маленький прутик размером с карандаш — это действительно был карандаш № 2, тот самый, которым он впоследствии составлял список.