Чтение онлайн

– Оттуда! – Гольдин с наслаждением затянулся сигаретой и воинственно поерзал на подушечке, которую подкладывал себе под зад, не то чтобы повыше сидеть за рулем, не то для амортизации на постоянных выбоинах в мостовой. – Если кто сядет мне на хвост, я живо рога обломаю!

– Ой! – притворно испугалась я. – Уж очень вы храбрый после этой ночи! – И спросила, увидев еще один автокран у рабочих, подвешивающих гирлянды на уличные фонари: – Что у вас сегодня за праздник?

– Сегодня аж два праздника, – ответил Гольдин. – День танкиста и День Москвы. Поэтому ей физиономию косметикой прикрывают. А то как сняли с домов портреты Брежнева, так сразу стало видно, какая она старуха, везде штукатурка сыплется… – И через плечо добавил для Саши, который сидел рядом со мной на заднем сиденье машины: – Так что сегодня вам негде митинговать – все площади будут под танцы заняты.

Саша не ответил, хмуро отвернулся к окну.

– Саш, – сказала я, – а если где-нибудь человек заперт или его насильно держат – ты можешь почувствовать призыв о помощи?

– Нет, – ответил он, не повернувшись. – Мне можно выйти?

– Выйти?! – удивилась я.

– Да, где-нибудь у метро…

– «Добрынинская» устроит? – спросил Гольдин.

Действительно, мы подъезжали к «Добрынинской», там, на площади, рабочие сооружали временный дощатый помост-сцену для народного гулянья в честь Дня Москвы.

– Да подождите! Чего вы лезете? – одернула я Гольдина и опять повернулась к Саше: – Но ты меня не долечил! У тебя есть телефон?

Он молчал.

– А? Саша… – Я тронула его за руку.

Он повернулся ко мне и покраснел до ушей:

– Извините, но… Я не лечу милицию.

– Почему?

Он опустил глаза.

– Да что ты – не понимаешь? – откликнулся Гольдин, минуя «Добрынинскую» без остановки и сворачивая на Шаболовку. – Он же диссидент! И мы для них не люди, а псы на службе у государства. Вот когда они придут к власти, у них будет другая милиция, демократическая!

– Да подождите вы! – оборвала я его и снова повернулась к Саше: – Если я надела мундир, разве я от этого изменилась?

Но теперь он уже совсем замкнулся, сидел с лицом юного Яна Гуса. И все-таки мне ужасно не хотелось терять его, я сказала просительно:

– Сашенька, ну пожалуйста… У меня шея болит…

– Если можно, я выйду тут, – сухо сказал он даже не мне, а Гольдину.

Но Гольдин вел машину, не реагируя. Он ждал моего решения.

– Ну что ж, – сдалась я. – Остановите.

– На кой же черт я его вытащил из КПЗ?! – вдруг возмутился Гольдин, объезжая какую-то канаву. – И лечить – не лечил, и…

– Ладно! – Я тронула Гольдина за погон. – Пусть идет! – И повернулась к Саше: – Иди! Действительно, что меня лечить? Я ж милицейская сука лягавая! На мне и заживет все, как на собаке. Иди!

Тут Гольдин причалил к тротуару, а Саша, ни слова не сказав, открыл дверь машины и выскочил из нее почти на ходу. Я в сердцах сильно хлопнула дверцей и крикнула через окно:

– Сопляк!

Очередь у газетного киоска оглянулась на нас, а Гольдин, рассмеявшись, отъехал, и долговязая Сашина фигура тут же исчезла за фигурами людей.

– Что вы смеетесь, бабник! – сказала я, глотая обиду.

– Да как ты не понимаешь? – Лицо Гольдина расплылось в улыбке от слова «бабник», словно это было не оскорбление, а комплимент. – Мы же его скомпрометировали! Все «демократы» – в милиции, сроки оформляют, а его одного мы вытащили! Он теперь в жизни не отмоется – что он им скажет?

Я сидела молча, смотрела в окно. Мы катили мимо Даниловского кладбища на Загородное шоссе. За кладбищенской оградой была тишина, могилы с крестами, памятники. Здесь уже всем все до лампочки – День Москвы или «Демократический союз»…

– Ладно переживать! Держи! – сказал Гольдин и бросил мне с переднего сиденья какую-то папку.

– Что это?

Но я уже не нуждалась в его ответе: на серой стандартной милицейской папке была наклейка с короткой надписью:

«СЛЕДСТВЕННОЕ ДЕЛО гр. Александра Чижевского».

Я открыла папку – здесь было все, что мне нужно: домашний адрес Саши, его телефон и вся остальная информация, включая даже адрес медицинского института, где Саша учился на первом курсе лечебного факультета. А кроме того, здесь были протокол допроса Саши за прошлую ночь и «Представление в прокуратуру г. Москвы» о возбуждении уголовного дела против гр-на А. П. Чижевского и мерах пресечения – взятии под стражу до окончания следствия. То есть Гольдин, оказывается, не только вытащил Сашу из КПЗ, но и забрал из милиции все его дело – как будто Саша даже и арестован не был!

Я впервые благодарно взглянула на этого маленького еврея. А он, гордый собой, вел машину и лыбился мне в зеркальце заднего обзора:

– Ну что, старлей Ковина, можно со мной дело иметь? – И свернул с Загородного шоссе на боковую дорожку, обсаженную густыми и по-осеннему багряными липами.

– Все равно вы бабник! – сказала я, сдерживая благодарную улыбку.

– Это ты от зависти! – отмахнулся Гольдин и притормозил у проходной знаменитой на всю страну психбольницы имени Кащенко. Выбросил в окно левую руку со своими «корочками», сказал вахтеру: – Гольдин, к Монахову!

Я посмотрела назад. Липовая аллея за нами была пуста, никакого хвоста не просматривалось до самого Загородного шоссе.

– А кого ты боишься? – спросил Гольдин.

– Никого я не боюсь! – ответила я, поскольку ничего не рассказала Гольдину о вчерашнем разговоре с Курковым.

– Власть пока наша, – усмехнулся Гольдин.

– Вот именно – пока… А все-таки, какие у вас личные причины играть за Горячева?

Вахтер открыл шлагбаум, Гольдин въехал на территорию больницы и, не ответив на мой вопрос, уверенно покатил вперед, поясняя мне на ходу:

– Слева оранжереи и теплицы, видишь? Психи выращивают цветы и помидоры – трудотерапия. Справа цветники – тоже трудотерапия. А нам сюда…

Территория больницы была огромна и, несмотря на ранний час, оживлена десятками людей в линялых рабочих спецовках. Они подрезали кусты в цветниках, тащили землю и кирпичи на ручных тележках, беленым кирпичом выкладывали бордюры дорожек, вручную выпалывали сорняки в гигантском – из живых цветов – портрете Ленина на клумбе и составляли из белых камушков огромные надписи-панно: