Чтение онлайн

И я опять поверила, идиотка! Поверила, потому что все в моей голове теперь перемешалось и концы не сходились с концами. Если Котов с ними, то почему они телятся со мной, почему повезли сначала в «Матросскую тишину», а не сразу к Котову на допрос? И о чем я теперь пожалею? А может, и вправду Белоконь хотел мне помочь? Ведь вон как он нервничал перед выходом из кабинета! Может, он действительно втюрился в меня…

Мы свернули на Кутузовский проспект. Пожалуй, это самая освещенная часть Москвы – здесь в роскошных, еще сталинской архитектуры домах живет наша правительственно-дипломатическая знать, и еще не так давно здесь же жили Брежнев, Андропов, Черненко, Щелоков. Поэтому в годы моего студенчества мы, я помню, если попадали в этот район, первым делом покупали здесь хлеб. Хлеб и булки были здесь удивительно вкусными, куда вкусней, чем в любом другом месте Москвы. Это потому, что в здешние магазины поставляли хлебобулочные изделия только так называемой «первой выпечки». То есть когда в магазинах остается нераспроданный и уже зачерствевший хлеб, его отправляют обратно в пекарни, там сушат, растирают, добавляют еще муки и выпекают хлеб для общего пользования – это «нормальная» практика. Поэтому хлеб в широкой продаже всегда какой-то недопеченный или, наоборот, сухой, с комками. Но здесь, на Кутузовском, такого хлеба «второй» или «третьей» выпечки никогда не было! Только свежайший, из настоящей муки! Конечно, и мясо здесь тоже было получше, и другие продукты, но у нас, студентов, стипендии хватало только на хлеб, пельмени и кефир…

Мы промчались мимо кинотеатра «Призыв», где толпа стояла на последний сеанс «Маленькой Веры», мимо ярких окон какого-то кооперативного кафе, в котором мужчины танцевали вокруг плывущей лебедем невесты в свадебном платье, мимо панков, столпившихся на площади перед Панорамой Бородинской битвы…

Все выглядело мирно, по-вечернему буднично. И только меня увозили от этой мирной будничности неизвестно куда…

Неожиданно в машине заработало радио – я не заметила, когда Белоконь включил его.

«– По сообщению агентства Франс Пресс, вчера в столице Советской Эстонии состоялся трехсоттысячный митинг…»

Спутать этот голос было невозможно ни с каким другим, я сразу узнала мягкий выговор Би-би-си.

«– Основной темой выступлений видных эстонских писателей, художников и артистов была срочная необходимость обеспечения экономической, культурной и политической независимости Эстонии…»

– Так, и эти! Мало нам армян! – сказал сбоку от меня майор Захаров.

«– Лондонские газеты отмечают, что в минувшую пятницу на пленуме ЦК компартии Эстонии было одобрено объявление эстонского языка государственным и введение эстонского гражданства. Выступавшие коммунисты открыто говорили о необходимости резкого уменьшения экономической зависимости от Москвы…»

Капитан Притульский присвистнул, а Захаров выругался:

– А он там треплется по Сибири про гласность! Вот она, гласность!

– Тише, дайте послушать! – прервал их Белоконь.

– А что тут слушать? Войска туда надо вводить!

– Да там стоят уже, слава Богу! – усмехнулся Белоконь. – Толку-то!

«– Находящийся во Владивостоке председатель КГБ Виктор Чебриков провел совещание с партийными руководителями Дальнего Востока, а также с военачальниками и политработниками частей и подразделений Министерства обороны СССР и КГБ, – продолжало Би-би-си. – Западные советологи отмечают, что последнее время публичные выступления Лигачева и Чебрикова все больше конфронтируют с политикой и высказываниями Горячева…»

– Конфронтируют! Грамотеи! – сказал Притульский.

– Да подожди ты! – оборвал его Захаров.

«– Так, второго сентября в интервью, напечатанном в газете „Правда“, председатель КГБ Чебриков ясно дал понять, что, несмотря на улучшение советско-американских отношений, „холодная война“ продолжается. По его словам, постоянную угрозу советской системе представляет подрывная деятельность ЦРУ и других иностранных ведомств. Эти ведомства якобы финансируют создание в СССР подпольных, полулегальных и даже легальных групп, желающих свергнуть существующий строй…»

– Не «якобы», а так и есть! – воскликнул Захаров.

– Есть-то есть, только зачем высовываться… – сказал Притульский.

Тут, проскочив Триумфальные ворота и проспект Маршала Гречко, Белоконь свернул на Рублевское шоссе. Оно было совершенно пустым, если, конечно, не считать милицейских «стаканов» у каждого светофора. Рублевское шоссе – это зона кремлевских дач, которые скрыты за густой лесопосадкой и высокими заборами. Но ведь полковник Котов еще не относится к тому разряду номенклатуры, которая живет на этих дачах. Значит, меня везут к кому-то повыше. «Но к кому? – думала я. – Лигачева нет в Москве, Чебриков во Владивостоке. Неужели – Власов?!»

«– Нью-Йорк, – сказал лондонский диктор. – Нью-йоркская полиция принимает экстренные меры на случай возможного падения на город обломков советского спутника „Космос-1900“, вышедшего из-под контроля наземных служб управления…»

– Тьфу! – в сердцах сказал Белоконь. – Ну всюду у нас бардак! Даже в космосе!

«– Спутник, на борту которого находится ядерный реактор, – продолжал диктор, – был предназначен для сбора разведывательных данных. Несмотря на то что шансы падения радиоактивных обломков этого спутника на Нью-Йорк оцениваются как 1 к 5000, не меньше двенадцати различных учреждений города и штата охвачены сейчас программой подготовки на случай радиационной опасности…»

Захаров расхохотался:

– Ну, идиоты! Один шанс на пять тысяч, а они!..

– Да это ж Би-би-си, англичане! – сказал Притульский. – Они всегда америкашек подначивают.

Между тем наша милицейская «Волга» уверенно катила вперед, даже не притормаживая на перекрестках. Белоконь включил мигалки на крыше машины и по радиотелефону оповещал посты охраны шоссе: «Я восьмой! Я восьмой! Прохожу семнадцатый километр. Пароль „Зарница“! Пароль „Зарница“! „Восьмой, вас понял“, – отвечали ему и еще издали давали „зеленую волну“.

Опять поворот, лесная дорога, гладенькая, как шоссе, потом – указатель «Барвиха» и – закрытый милицейский шлагбаум, два солдата-автоматчика стоят, как попки. Белоконь выключил радио. «Ну, мать, ты и попала!» – подумала я про себя, потому что барвихинские дачи – это уже сливки из сливок, только члены Политбюро.

Дюжий майор вышел из караулки, медленно подошел к машине. Белоконь опустил ветровое стекло. Они не произнесли ни слова – только посмотрели друг другу в глаза. Майор кивнул, вернулся в караулку и поднял шлагбаум. Мы медленно проехали. Снова пустая, но освещенная лесная дорога, вдоль обеих ее сторон густая, словно натянутая на проволоку, зеленая стена лесопосадки, и знаки «Скорость – 20 км/час». И снова – через два километра – шлагбаум.

Но при нашем приближении он уже предупредительно поднялся…

И только когда мы миновали третий шлагбаум, Захаров и Притульский вдруг крепко схватили меня за локти, один из них тут же сунул мне в рот кляп, а второй ловко защелкнул наручники на моих запястьях. Я ошалело задергалась, но Белоконь уже остановил машину перед большой двухэтажной и полуосвещенной дачей, стоящей в густом окружении высоченных сосен.

И в тот же миг, когда «Волга» остановилась, на даче погас весь свет, словно нас ждали. В полной тишине Захаров и Притульский быстро протащили меня от машины к боковой двери дачи. Я увидела лишь, как сквозь сосны блеснула лунная дорожка на темном зеркале реки… Белоконь не вышел из машины. Захаров и Притульский втолкнули меня в двери дачи, там какие-то сильные мужские руки стальной хваткой сжали мне локти с обеих сторон и уверенно повели куда-то в глубь дома. За спиной я услышала, как машина Белоконя, прошуршав по гравию дорожки, укатила.

Тут меня втолкнули в какую-то темную комнату, которая вдруг мягко дернулась и поплыла по воздуху, и я увидела, что это подвесная кабина со стеклянными стенами и что мы медленно спускаемся к реке – над пляжем, потом бетонными сваями, отгородившими кусок реки у самого берега, – прямо на палубу большой темной и безлюдной яхты. Мягкий толчок, остановка, мои стражи вытаскивают меня, проводят по палубе, вталкивают в какую-то дверь, тащат по коридору и…

Яркий свет ослепляет глаза. Первое, что я вижу, подняв веки, – роскошный персидский ковер под ногами. Потом – рояль, принайтованный к полу, прекрасную современную мебель, отделанные под дуб стены огромной кают-компании, а на стенах фотографии Горячевых с дочкой, двумя внуками, снова с дочкой и – с главами чуть ли не всех правительств мира: с Рональдом и Нэнси Рейган, с Маргарет Тэтчер, с Колем, с Миттераном…